Продолжение. Начало читайте в №171/ 01–02, 173/05–06 и 174/07–08
Леонид Собинов. «Прав судьбы закон»
Виктория Пешкова
«Жить на Волге и не петь – невозможно». Об авторе этой максимы история умалчивает. Что, разумеется, не умаляет ее истинности. Насыщенная музыкальная жизнь в Саратове началась в 1873 году с открытием в городе отделения Императорского Русского музыкального общества. Вскоре был образован симфонический оркестр, начались публичные концерты, открылись музыкальные классы. Поначалу желающих серьезно обучаться музыке останавливало отсутствие опытных педагогов. Все изменилось, когда руководить классами был приглашен талантливый пианист, выпускник Петербургской консерватории Станислав Каспарович Экснер. К 1895 году количество учащихся превысило две сотни и классы были преобразованы в музыкальное училище.
Статус учебного заведения требовал соответствующего помещения. Для строительства нового здания был приглашен известный архитектор Александр Ягн и выделен участок на пересечении Немецкой (ныне проспект Петра Столыпина) и Никольской (сейчас она носит имя Радищева) улиц. Попечение о строительстве взяла на себя супруга тогдашнего саратовского губернатора князя Бориса Борисовича Мещерского Мария Алексеевна, урожденная графиня Мусина-Пушкина. Мария Алексеевна, сама превосходная музыкантша, много лет председательствовала в саратовском музыкальном обществе. Училище было торжественно открыто 28 октября 1902 года. И если по части архитектуры не все получилось сделать так, как планировалось, то акустика получилась отменной, о чем в один голос твердили приглашенные на церемонию знаменитости.
В феврале 1910 года весь музыкальный Саратов с нетерпением ждал Леонида Собинова, который должен был дать сольный концерт в Большом зале училища. Леонид Витальевич приехал, но в последний момент врачи запретили ему петь. Видимо, суровые зимние ветры оказались губительны для хрупких связок великого тенора. Выступление перенесли на апрель, но и весной оно не состоялось. Саратовцам пришлось запастись терпением до конца октября. Концерт состоялся 30‑го числа. Программа была подобрана так, что удовлетворила бы самую взыскательную публику. Ария Надира «Je crois, entendre encore» из оперы Жоржа Бизе «Искатели жемчуга». Ария Вильгельма «Adieu, Mignon! Courage» из оперы Амбуаза Тома «Миньон». Две прекрасные вагнеровские арии: «Весенняя песнь» Зигмунда («Wintersturme wichen dem Wonnemond») из «Валькирии» и мольба Лоэнгрина («Mein liebe Schwan») из одноименной оперы. Русская классика была представлена не менее роскошно: песня Певца за сценой («Страстью и негою сердце трепещет») из оперы Антона Аренского «Рафаэль», ария Левко («Спи, моя красавица») из «Майской ночи» Римского-Корсакова и романсы Чайковского.
На следующий день музыкальный обозреватель «Саратовского вестника» не мог сдержать обуревавшего его восторга: «Певец-чародей! – Вот как только можно определить впечатление, вынесенное слушателями после вчерашнего концерта. Трудно не поддаться очарованию этого голоса, которым артист владеет с таким изумительным искусством. И притом, какая дикция, какая тонкая фразировка! Прослушать г. Собинова – значит надолго запастись художественными впечатлениями. Многочисленная публика устроила артисту овацию, г. Собинов очень много пел сверх программы». Наверняка Леонид Витальевич приберег для бисов что‑то из особенно любимого. Что это было? Темпераментная ария Герцога из «Риголетто»? Страстная мольба кавалера де Грие из «Манон Леско»? А может быть, что‑то из «Фауста» или «Ромео и Джульетты»? Как все эти герои, такие яркие и несхожие, сосуществовали в сердце артиста? Как вообще проснулся этот великий дар в мальчике из ничем не примечательной мещанской семьи, обитавшей в Ярославле?
Судьба Леонида Собинова – красноречивое подтверждение максимы «талантливый человек талантлив во всем». Божественной красоты голос обеспечил ему славу первого тенора мира. Аналитический ум и недюжинные ораторские способности принесли лавры успешного адвоката. Дар организатора, предельная честность и чувство долга помогли справиться с грузом ответственности, когда в 1917‑м и 1921 годах коллектив Большого театра избирал Леонида Витальевича директором. Собинов немало сделал для того, чтобы новая власть не ликвидировала бывшие императорские театры.
Пением юный Леонид увлекся еще в гимназии, но о сцене не грезил. Успешно окончив юридический факультет Московского университета (параллельно занимаясь в Музыкально-драматическом училище), Собинов был принят на должность присяжного поверенного в контору выдающегося адвоката Федора Плевако. Федор Никифорович любил музыку, в его доме нередко устраивались благотворительные концерты. На одном из них знаменитый юрист, отличавшийся язвительным нравом и острым языком, представляя юношу, уведомил почтеннейшую публику, что петь будет не профессиональный артист, а его служащий, проигрывающий все дела, которые ведет, но зато обладающий дивным голосом, так что рано или поздно ему надоест терпеть «эту бездарность» и он выгонит его из конторы прямиком в Большой театр.
Плевако лукавил: Собинов был хорошим адвокатом, выигрывал даже безнадежные дела и не был уверен, что его стезя – оперная карьера. Известна его автоэпиграмма:
Ждали от Собинова
Пенья соловьиного,
Услыхали Собинова —
Ничего особенного.
Он и в самом деле не был до конца уверен, что опера – его призвание: «Стоит только накопиться трудной и неприятной работе по адвокатуре, – признавался Собинов в письме к другу, – как я уже начинаю мечтать о том, что, пожалуй, сцена – мое единственное призвание… С рвением бросаюсь тогда к оперным клавирам, и вот здесь какой‑нибудь трудный речитатив или плохо удающиеся ноты, часто случайное отсутствие дыхания или голоса начинают возбуждать во мне сомнения в моих способностях быть хорошим артистом. Случись к этому выиграть дело, преодолеть пугающую юридическую трудность, и опять берет верх сознание, что в адвокатуре я, пожалуй, больше на месте».
Плевако не пришлось выгонять Собинова в Большой театр. Весной 1897 года после дебюта в партии князя Синодала в «Демоне» Антона Рубинштейна певец получил приглашение в труппу. Заключая контракт, оговорил разрешение в течение двух лет заниматься адвокатской практикой. И только по истечении этого срока принял окончательное решение. «Стиль его искусства был так благороден, – писал о Собинове Корней Иванович Чуковский, – потому, что был благороден он сам. Никакими ухищрениями артистической техники не мог бы он выработать в себе такого обаятельно-задушевного голоса, если бы этой задушевности не было у него самого. В созданного им Ленского верили, потому что он и сам был такой: беспечный, любящий, простодушный, доверчивый. Оттого‑то стоило ему появиться на сцене и произнести первую музыкальную фразу, как зрители тотчас влюблялись в него – не только в его игру, в его голос, но в него самого».
В следующий раз Собинов приехал в Саратов в 1912 году. Его сольный концерт состоялся в апреле. Известно, что аккомпанировал Собинову старший преподаватель по классу фортепиано Александр Федорович Скляревский. А уже в октябре училище стараниями своего неутомимого директора Станислава Экснера стало Саратовской Императорского Русского музыкального общества Алексеевской (в честь цесаревича Алексея) консерваторией, третьей в стране после московской и петербургской.
Станислав Каспарович приложил поистине титанические усилия, чтобы собрать в училище квалифицированных педагогов – именно их отсутствие и было главным препятствием на пути к консерваторскому статусу.
Майские гастроли 1914 года пришлось отменить из-за болезни Собинова. Но осенью следующего года Леонид Витальевич снова предстал перед саратовской публикой. Шла война, а потому практически весь сбор от концерта артист направил в фонд помощи раненым. «В отчетный вечер артист был в ударе… Надо ли говорить, что все вещи были исполнены так, как их может передавать только один Собинов? Но и среди них особенно вдохновенно прозвучал романс Чайковского “Погоди”. Бурю рукоплесканий вызвала ария Ленского. Артист – идеальный исполнитель этой партии…» – констатировал все тот же «Саратовский вестник». Трудно не согласиться. Ария Ленского не единственный шедевр артиста, но, вероятно, одно из самых великих его творений. Модест Ильич Чайковский очень сожалел, что старший брат не дожил до появления такого Ленского, о котором мечтал, не веря, что мечта осуществится.
Талант Собинова был уникален. Но это не означало, что певец полагался только на полученное от небес дарование. Леонид Витальевич долго и скрупулезно готовился к каждой роли, не только вчитываясь в первоисточники, но и штудируя массу литературы по истории и культуре соответствующей эпохи. Он даже к созданию сценического костюма подходил с величайшей ответственностью, не передоверяя это сценографам и художникам. Работая над партией Ромео, Собинов перелопатил кучу источников и неожиданно обнаружил, что в конце XVI столетия венецианские (Верона входила в состав Венецианской республики) юноши из числа золотой молодежи, к каковой, несомненно, принадлежал и его герой, окрашивали волосы в золотисто-рыжий цвет. И артист настоял, чтобы ему сделали рыжий парик. Ему было важно, чтобы любая мелочь работала на образ, помогала ему вжиться в него. Кинжал для финальной сцены в фамильном склепе Капулетти Леонид Витальевич привез из Италии.
Последний раз Собинов посетил Саратов в октябре 1924 года. После революции консерватория была превращена в музыкальный техникум. Былой статус ей вернут в 1935 году, через год после внезапной кончины великого тенора. И в память о нем присвоят учебному заведению его имя. Но это случится лишь через десятилетие. А тогда публика, как и в былые времена, заполнила Большой зал до отказа. И новые газеты восхищались мастерством певца так же, как и старые. «Кто не слыхал Собинова лет 10 тому назад, тот не поймет причин той громадной популярности, которой пользуется этот артист. В вокальном мире есть два имени – Шаляпин и Собинов, и если между ними не всегда можно поставить полный знак равенства, то во всяком случае сейчас же за Шаляпиным по праву стоит имя Собинова. Нельзя сказать, что школа его совершенна: у него, например, всегда слышалось неприятное придыхание при коротком дыхании. Но тембр его голоса всегда был чудесен. Певец звучал как виолончель, но только согретая живым человеческим чувством, а его лиризм был изящно-нежным и волнующим, проникающим до глубины души слушателя», – писали «Известия».
Слава великого тенора была поистине всемирной. После триумфальных гастролей в Милане, на сцене прославленной Ла Скала, Леонид Витальевич писал самому близкому своему другу Елизавете Михайловне Садовской: «Не бойтесь за меня: слава и успех никогда не вскружат мне голову – в этом моя сила. Я всегда вижу обратную сторону медали и никогда ничего не забываю, если дело близко моей душе». Все знавшие Леонида Витальевича в один голос утверждали, что к «звездной болезни» у него был стойкий иммунитет до конца дней.
Собинов мог стать гражданином мира, но Россию не покинул. В 1931 году в альбоме одного из своих друзей, журналиста Александра Волошина, он сделал такую запись: «Дорогой Александр Александрович! История когда-нибудь ответит на вопрос, – в чем было больше подвига: в решимости ли, сделавшись всемирным свободным гражданином, – жить ценой неимоверных трудов и лишений или в отказе покинуть Родину, с тем чтобы сохранить ее и служить ее возрождению – ценою отказа от самого себя».
