Они оставили сияющий след в духовном сердце России
Александр Балтин
Полеты Анны Павловой
Символ балетной высоты и фантастического полета – Анна Павлова. Несложно представить, как замирали сердца зрителей, видевших ее на сцене: воздушна и эфемерна, изящна и хрупка как севрская статуэтка.
Обаяние ее танца соединялось с ощущением возможности нарушать земное тяготение – ради полета. Шедевры легкости, красоты, скульптурной пластики балерина создает словно играя, будто нет труда, будто и родилась в танце.
Мариус Петипа рано обратил на нее внимание. Минуя кордебалет, она сразу получает в Мариинке сольные, «афишные» партии. «Жизель», «Корсар», «Баядерка». Все классические образы перетолкованы ею по-своему. Нежно струится Жизель в балете Адана. Парит Низия из «Царя Кандавла». Волшебством переливается образ феи Кандид в «Спящей красавице».
Дягилев, гений продюсирования, ожидает ее: мир раскрывается Павловой. Бушуют дягилевские сезоны, немыслимые без Павловой, как она – вне их.
Балет «Павильон Армида» открывает Русские сезоны Дягилева. «Сильфида» и «Клеопатра» продолжают их… Графика ее танца полна необычайной выразительности и обаяния, точно созидаются эфемерные воздушные цветы.
Мир мелькает, пестрея калейдоскопом: в равной мере Египет и Новая Зеландия внемлют совершенству Павловой.
Легендарным становится сотрудничество с Михаилом Фокиным; учившийся на курс старше в театральном училище, он чувствует балерину, как никто другой, прекрасно понимая необычные возможности ее. «Танец семи покрывал» в балете «Эвника» делается специально для нее, как и «Танец со змеей» в балете «Египетские ночи».
Монолог-миниатюра «Умирающий лебедь», поставленный Фокиным, быстро становится одним из символов и эталонных сияний русского балета. Руки Павловой словно пронзают театральный воздух нервами красоты. Она порхает, превращаясь в лебедя…
Павлова любила птиц, в лондонском доме ее их было много. Она с удовольствием ухаживала за ними и также занималась цветоводством.
Ее называли Терпсихорой, воплотившейся в России. В ней выразился русский балетный романтизм.
Гастроли вихрятся по миру, который заворожен, рукоплещет балерине, словно освоившей в безвестном нам запределье новые варианты творчества и красоты.
Не веря в возможность смерти, за два дня до оной просила приготовить свой балетный костюм и… ушла, растворившись в небесной метафизике танца, в завораживающей легенде.
Астральный свет Анны Ахматовой
Паруса поэзии ее, наполненные властной сдержанностью, прекрасно сияют, даже когда трактуется обыденность любовной драмы, трактуется так, что чистота строки и точность переданных ощущений завораживают:
Сжала руки под темной вуалью…
«Отчего ты сегодня бледна?»
– Оттого, что я терпкой печалью
Напоила его допьяна.
Как забуду? Он вышел, шатаясь,
Искривился мучительно рот…
Я сбежала, перил не касаясь,
Я бежала за ним до ворот.
Задыхаясь, я крикнула: «Шутка
Все, что было. Уйдешь, я умру».
Улыбнулся спокойно и жутко
И сказал мне: «Не стой на ветру».
Акмеизм как антисимволизм. Вместо туманов и зыбкости символов – предельная конкретика:
Звенела музыка в саду
Таким невыразимым горем.
Свежо и остро пахли морем
На блюде устрицы во льду.
И на этом фоне будет твориться драма, вскроется рана трагедии: Ахматова – поэт оной, поэт психологии, бесконечных вариаций взаимоотношений… в том числе и с Модильяни, знающим, что он гений, пусть мир и не догадывается об этом:
Мне с тобою пьяным весело –
Смысла нет в твоих рассказах.
Осень ранняя развесила
Флаги желтые на вязах.
Все должно быть ясно, естественно и красиво: как красив внешний мир.
Все должно быть торжественно: в каждом каскаде звуков заложен гимн.
Она вернется к символам, строя «Поэму без героя», зашифровывая в ней свое время, слишком многое заставившее принять в опыт.
«Поэма без героя» – современная мистерия, вращающаяся вокруг стержневой сложности мира, но голос Ахматовой не меняется, он вообще не менялся с годами:
Я зажгла заветные свечи,
Чтобы этот светился вечер,
И с тобой, ко мне не пришедшим,
Сорок первый встречаю год.
Но…
Господняя сила с нами!
В хрустале утонуло пламя,
«И вино, как отрава, жжет».
Это всплески жесткой беседы,
Когда все воскресают бреды,
А часы все еще не бьют…
Нету меры моей тревоге,
Я сама, как тень на пороге,
Стерегу последний уют…
Свечи часто вспыхивают в ее стихах, загораются, сгорают…
Она творила библейские созвучия так, будто расстояние между временами стиралось, словно можно войти было в эти библейские, осмысляемые стихом панорамы:
И встретил Иаков в долине Рахиль,
Он ей поклонился, как странник бездомный.
Стада подымали горячую пыль,
Источник был камнем завален огромным.
Он камень своею рукой отвалил
И чистой водою овец напоил.
Скорбь и сила дышали в поэзии Ахматовой. Много скорби. И сколько силы… Так и остается в памяти людской, какие бы изощренные технологии ни ткали паутину времени.
Световая сила Лу Саломе
Лу Саломе… Писательница, философ, психоаналитик. Дружеские отношения с Ницше, Фрейдом, Рильке…
Сила, исходящая от Лу Саломе, потрясала, воздействуя на такие души, и сила эта была женственной, полной очарования…
В фильме Л. Кавани, где Саломе играет обворожительная Доминик Санда, рассказывается история ее отношений с Ницше: своеобразных до предела, вихреватых… Красота отношений условна, но они не могли не обогащать, иначе бы не возникли.
Говорят, мы получаем только то, что необходимо для душевного и духовного развития… Когда бы так…
Лу Саломе родилась в Петербурге, отец был русским дворянином, наследственное дворянство было пожаловано Николаем I…
Ей было разрешено посещать занятия братьев в старейшей немецкой школе; в сопровождении матери едет в Швейцарию получать образование в Цюрихском университете. Не отличалась крепким здоровьем, отправляется в Рим, где климат ласков. Там же попадает в кружок М. фон Мейзенбург – откуда и узнает Ницше. Духовное единство… Девушка предлагает ему создание своеобразной коммуны с целомудренным житьем…
«Прожитое и пережитое». Она осмысляла свою жизнь в книгах. Эротику исследовала на грани, одну из книг так и назвала – «Эротика».
С Рильке Лу познакомится, когда ему только 21. Он еще не разработал, не открыл свою методу, еще не ввел в действительность стихотворение-вещь, как потом критики назовут его произведения.
На психоаналитическом конгрессе Саломе знакомится с Фрейдом – ради грядущих, долгих отношений.
Впрочем, мужчины разочаровывали Лу. Рыцаря хотелось – да современность противоречила. Ницше сошел с ума. Рильке умер молодым…
А Лу Саломе осталась сгустком неведомых чар, гипнотизировавших великих людей, осталась и книгами – сложно и разно.
Огни Ларисы Андерсен
Пестрой была ее жизнь… На ранних фото Лариса Андерсен вполне кинематографична, но, оказавшись с первой волной эмиграции в Китае, она становится поэтом и танцовщицей.
В Шанхае вышел сборник ее стихов «По земным лугам» (1940).
Затем были Индия, Африка, Вьетнам, Таити, куда командировали мужа, сотрудника французской морской компании.
С 1971 года жила в Париже. Все счастливо складывалось… Она входила в элитные литературные круги. Ее ценил Вертинский, считая «Божьею Милостью талантом».
Игра ее стиха легка – естественное дыхание строк словно сочетается со своеобразной небесностью мира. Грусть, однако, очевидно томила всю жизнь:
Ведь совсем недавно я мечтала:
Вот как будут яблони цвести,
Приподнимет мрачное забрало
Рыцарь Счастье на моём пути.
Говорят, что если ждать и верить, —
То достигнешь. Вот и я ждала…
Сердце словно распахнуло двери
В ожиданье света и тепла!
Всё как прежде… Шевелятся тени,
Платье, зря пошитое, лежит…
Только май, верхушки яблонь вспенив,
Лепестками белыми кружит.
Месяц по стеклу оранжереи
Расплескал хрустальный образ свой,
Маленькие эльфы пляшут, рея
Над росистой, дымчатой травой…
Надо быть всегда и всем довольной.
Месяц – парус, небо – звездный пруд…
И никто не знает, как мне больно
Оттого, что яблони цветут.
Жизнь слишком непонятное предприятие, чтобы прояснилась: даже через призмы творчества не становится яснее; к тому же больше остается, все не вмещается во временной отрезок, отпущенный всякому.
Нежная гармония Анны Герман
День может быть тяжек, душен, зловещ; он может разбить надежды, которые все равно не сбудутся… Но если послушать вечером несколько песен Анны Герман, дуновением садов и тепла согреет душу.
Ее манера пения представляется простой, бесхитростной, однако именно она согрета таким внутренним раем, столь нежной гармонией, что хочется слушать и слушать, припадать к ее музыке вновь и вновь, обретая надежду, компас земной, понимая… насколько один раз в год цветут сады.
Какой-то год станет последним: у певицы их оказалось немного, но достаточно, чтобы раскрыться своеобразным цветком музыки и сценического мастерства.
Она не сразу определилась с призванием, поскольку хорошо рисовала и мечтала о школе изящных искусств. Но поступила на геологический факультет…
В вузе Анна записалась в молодежный театр «Каламбур». После получения диплома ей удалось добиться разрешения на концертную деятельность. Международный песенный фестиваль в Сопоте сделал ее известной… Она выступала там еще не раз, пока песня «Танцующие Эвридики» не позволила ей достичь гребня успеха.
Волна поднимала ввысь и ввысь: песни согревали. Москва. Мировое турне.
Она кажется мягкой, доброй, готовой вобрать все ваши переживания, и, погасив их своим пением, искупать вашу душу в нем, очищающем.
Она как будто лучится. Тонкое лицо светится добротой.
Пережив тяжесть автокатастрофы, вся переломанная, она жила и боролась. Не просто выжила – вернулась в профессию, чтобы исполнить песни Александры Пахмутовой «Надежда», «Нежность», ставшие пиковыми в ее карьере.
Ее жизнь оборвется рано. Она не знает еще, расплескивая надежду, даря нежность, звуча эхом любви… Даря все то, что навсегда остается людям.
Альфа Анастасии Вяльцевой
Улыбка ее царила, сияя, одаривая слушателей, и строгий ценитель В. И. Немирович-Данченко признался, сколь большое удовольствие доставило ему пение Вяльцевой.
Экспрессия, вплетенная в тембр ее голоса, по свидетельствам современников, таила «странный наркотический аромат». Фразировка и дикция были точны. Каждый жест выверен.
Как крестьянка по происхождению могла стать чуть ли не эталоном женственности и изящества, остается тайной и загадкой ее судьбы, но популярность Вяльцевой была огромна.
Аристократические салоны, рафинированные артистические круги. Поэзия тлена и распада – звучит и играет серебро века. Цыганские романсы взрывались и, огнем опалив, заставляли биться быстрее любые сердца. Блок любил романсы в исполнении Вяльцевой.
А начинала она в балетной труппе. Театральный предприниматель Яков Щукин сыграл огромную роль в ее судьбе. В оперетте пришел первый успех. Затем начались сольные концерты.
Все должно кружиться, мелькать и сверкать. Яркие платья цыганок взвиваются разноцветно, страстно… Все бесконечно, как бесконечно и бессмертие Анастасии Вяльцевой.
