В пятьдесят он стал народным артистом СССР, сыграв за немыслимо плотные шесть лет все и дальше уже позволяя себе легкие экзерсисы Мастера
Денис Горелов
Донатас Банионис мягким, чуть надтреснутым голосом Александра Демьяненко объяснял, как устроен мир (из всех прибалтов один Арнис Лицитис говорил так чисто, что не нуждался в дубляже).
Как нудно и терпеливо работает разведка («Мертвый сезон»).
Как перетягивать на свою сторону Восток, который тебя же в конце и убьет («Жизнь и смерть Фердинанда Люса»).
Как использовать народных героев против национальных движений («Житие и вознесение Юрася Братчика»).
Есть такие инородные дядюшки, которые лучше знают, как все вертится. И поясняют в случае личной симпатии, слегка дивясь неразумию окружающих.
Иногда немцы. Иногда горцы. Иногда евреи. Литовцы вот.
У человека, знающего иной уклад, взгляд объемнее и оптика лучше. И улыбка авгура, за которой так охотятся режиссеры медленного кино.
Банионис происходил из твердой красной семьи, осознанно вступил в компартию, а со временем стал членом республиканского ЦК. Быть левым в литовской глуши, где гражданская война отбушевала не в начале 20-х, а в конце 40-х и была на порядок лютее соседних Латвии с Эстонией, – приключение на любителя. Донатас Юозович в интервью о том не распространялся, хотя, видимо, было что порассказать. Знакомый, комсомоливший тогда в западноукраинской Коломые, раз обмолвился, как ходил на службу с автоматом и гранатами. Так что великий эпос «Никто не хотел умирать» – с дырами в стекле, винтовкой у стены и вздрагивающей от близкой пальбы лошадью – снимался совершенно с натуры.
Фильм вывел на общесоюзную орбиту сразу пятерых литовцев: Будрайтиса, Адомайтиса, Масюлиса, Баниониса, Норейку – и эстонца Бруно Оя. Их стали приглашать на роли русских и немцев: высшая ступень карьеры для прибалтийского артиста. Раскинув руки, Банионис стоял в пустой председательской келье у стола со свечой и пистолетом – и тень на стене явно символизировала распятие. Так в те годы снимал один Вайда. Витас Жалакявичюс вместе со своими артистами вышел в классики с одной картины.
Следом уже шел «Мертвый сезон» – самый честный, без поддавков фильм о разведке не только в российском, но и во всем мировом кино. Режиссер Кулиш поначалу утвердил на главную роль Тихонова (дело было до «Семнадцати мгновений»), но прототип героя полковник Молодый пожелал большего внешнего сходства – подошел Банионис. Необходимость посвящать профана-зрителя в тайны шпионских дел разрешилась гениальным ходом: агенту-профессионалу понадобился дилетант. Покуривая, морщась и улыбаясь, он читал новичку азы профессии. Бесил олимпийским спокойствием. Посмеивался над радикальными предложениями.
– А вы на каком фронте служили? – допытывался неофит.
– Я при главном штабе служил, шифровальщиком, – угадывая снисхождение к тыловым, отвечал герой.
– Кто там у вас заправлял?
– Генерал Гальдер. А потом Йодль.
Тыловик всю войну перекладывал бумажки в генштабе Третьего рейха.
Готические, исполинского роста тени европейской культуры стояли за спиной. Кадр делили с Банионисом будущий король Лир Юри Ярвет, будущий Гайдн Бруно Фрейндлих, будущая Мария Стюарт Светлана Коркошко и будущий Базилио Ролан Быков. Да и ему еще предстояло быть Гойей, Бетховеном, Альенде, Тарковским. Тогда-то и пошла череда его эпических притч с восходящими к классицизму длинными названиями: «Гойя, или Тяжкий путь познания», «Житие и вознесение Юрася Братчика», «Жизнь и смерть Фердинанда Люса», «Бегство мистера Мак-Кинли». В трех из четырех Банионис играл заглавные роли. В «Братчике» был отцом-иезуитом, планирующим извести народного героя. В прочих изводили его самого.
Тарковский позвал его в «Солярис» на роль себя: фильм был картиной мира самого автора. Мыслящий океан Солярис – Бог и диалоги с ним («Убрать бога», – гласила резолюция кинокомитета). Призраки близких, снятые с холодным носом только потому, что все дорогие Андрею Арсеньевичу люди были еще живы. Вселенская пустота, где нет ничего, кроме разумной туманности, духов родни и брейгелевских «Охотников». Суетный экипаж, без которого не взлететь, но который дико надоел болтовней, – явная пародия на съемочную группу. Для главной роли требовался максимально отстраненный и в то же время мягкий артист с христианским долготерпением. Конечно, местный иностранец. Конечно, Банионис. В финале он блудным сыном стоял на коленях перед Николаем Гринько – точной копией Арсения Александровича Тарковского. Кому попало такое не доверишь.
В пятьдесят он стал народным СССР, сыграв за немыслимо плотные шесть лет все и дальше уже позволяя себе легкие экзерсисы Мастера. В «Приключениях принца Флоризеля» – нового Мориарти, гиперзлодея Клетчатого, от одного портрета которого у бесов кровь цепенеет в жилах. В «Кентаврах» – крестного отца Жалакявичюса – икону левых президента Альенде. Сценарист «Мертвого сезона» и режиссер «Всадника без головы» Вайншток предложил ему скетч из ковбойской жизни «Вооружен и очень опасен», отыгранный на полном серьезе, – представляю, какого труда им с Броневым в шляпах и с кольтами стоило не «расколоться» и не заржать прямо в кадре.
Мудрые, ироничные, пестрые, пошлые 70-е востребовали артистов высокой пробы – носителей «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет». Их «было много на челне», не меньше дюжины, – и равным на пиру присутствовал артист всемирно известного театра из ничем более не примечательного маленького городка Паневежис, артист, чье недавнее столетие со дня рождения ни для кого в России не было пустым звуком.
