Остзейцы дорожили честью и эполетами, достойно служили царю, а значит – России, многонациональной стране, ставшей их родиной
Константин Лежандр
Палены, Розены, Сиверсы, Остен-Сакены, Буксгевдены, Бенкендорфы, Ливены, Берги, Витте… Список можно долго продолжать. Балтийцы сыграли немалую роль в российской истории, в нашей культуре. Правда, тут необходимо уточнение. Речь идет не о представителях коренных народов Балтии – латышах, эстонцах, ливах, а о потомках ордена меченосцев, тевтонских рыцарей. Прежде всего – о немцах, плюс, конечно, о шведах и датчанах. Есть среди них и шотландец. Зато какой! Сам великий русский полководец Михаил Барклай де Толли.
Вторжение в элиту
Именно потомки рыцарей ордена меченосцев, игравшие ведущую экономическую и политическую роль в таких исторических землях, как Лифляндия (ныне северная часть Латвии и южная часть Эстонии), Курляндия (южная часть Латвии), Эстляндия (северная часть Эстонии) и остров Эзель (нынешний эстонский остров Сааремаа), мощно вошли в состав российского дворянства. Более того – в его элиту.
История помнит друга Пушкина, замечательного поэта и журналиста барона Антона Дельвига и другого соученика великого поэта графа Модеста Корфа, бессменного директора Императорской публичной библиотеки. Менее известны имена Федора (Фердинанда) Тизенгаузена, погибшего после ранения под Аустерлицем, зятя Михаила Кутузова («Ежели быть у меня сыну, то не хотел бы иметь другого как Фердинанд», – признавался Кутузов), и его генерал-квартирмейстера, любимого ученика Карла Толя. А уроженец Риги выдающийся академик-экономист Генрих фон Шторх преподавал политэкономию великому князю Николаю Павловичу, будущему самодержцу Николаю I.
Не забыт и потомок курляндского барона Денис Фонвизин, он же – фон Визин, автор первых российских комедий нравов «Недоросль» и «Бригадир», по выражению Александра Пушкина, бывший «из прерусских русским». Все знают и барона Петра Клодта фон Юргенсбурга, создателя коней, украшающих Аничков мост в Петербурге, а также Берлин и Неаполь. Он же сотворил прекрасный с художественной и технической точки зрения (видимо, посему невероятным образом и пощаженный большевиками) памятник императору Николаю I на Исаакиевской площади в Санкт-Петербурге. Им выполнены и многие скульптуры Исаакиевского собора – снаружи и внутри. Там же можно увидеть и огромные изображения святых на главном иконостасе. Их автор – Карл Тимолеон фон Нефф, он же – Тимофей Нефф с мызы (устаревшее – поместье в Прибалтике) Изенгоф, что в Эстляндии… Если же продолжить разговор о Клодтах, то это целая династия: пейзажисты, театральные художники, книжные иллюстраторы. Достаточно вспомнить хрестоматийные произведения Николая Гоголя «Сорочинская ярмарка», «Коляска» и «Заколдованное место», иллюстрированные Михаилом Клодтом.
Другая семья – Врангель – дала России морского министра, члена Государственного совета, двух сенаторов, двух губернаторов, попечителя учебного округа, профессора литературы и многих высших офицеров вплоть до Черного барона, генерала-лейтенанта Добровольческой армии Петра Врангеля, одного из последних лидеров белой эмиграции. При императоре Николае I балтийскими немцами были 19 из 134 членов Государственного совета.
Значительной была доля остзейцев и в дипломатическом, и в офицерском корпусах России. Немецкий элемент являлся основополагающим в Дерптском университете, долго работающем на немецком языке (сейчас это Тартуский университет в Эстонии). Его окончили Вильгельм Оствальд – основоположник физической химии, лауреат Нобелевской премии, и многие другие выдающиеся исследователи. Выходцем с острова Эзель был первооткрыватель Антарктиды Фаддей Беллинсгаузен. А совсем рядом, в Эстляндии, в родовом поместье Хагудис, появился на свет Иван Крузенштерн, возглавлявший первую русскую кругосветную экспедицию. Человек, ставший в России символом морской чести…
Всех их называли в России «остзейцами». От Ostsee (Восточное море) – так во времена Средневековья немцы окрестили Балтийское море. Как и многое в России, и тут все пошло от Петра Великого. Он присоединил Балтийский край, разбив шведов в долгой Северной войне. Впрочем, есть версия, будто изначально Петр I не помышлял присоединять Эстляндию и Лифляндию к России. По договору с королем Речи Посполитой и саксонским курфюрстом Августом II, ненадежным российским союзником, незаслуженно прозванным Сильным, эти территории должны были отойти именно к его владениям. И это даже когда в 1710 году, после русских побед над шведами в Прибалтике, остзейские немцы присягнули на верность самодержцу российскому, царь все еще рассматривал эти земли как будущий трофей своего «саксонского брата».
Ситуация круто изменилась в 1711 году после оглушительно неудачного для России Прутского похода, когда царь вынужден был заключить с турками унизительный договор о мире. Оставшись без обещанной поддержки Речи Посполитой во время столкновения с Османской империей, Петр I решил сохранить Прибалтику себе в качестве компенсации полученного на юге сокрушительного ущерба.
Вступив в балтийское правление, царь принял решение не менять устоявшиеся в этих землях на протяжении веков традиции, включая политические и религиозные. Более того, Петр I даровал жалованные грамоты лифляндскому и эстляндскому дворянству, а также городам Ревелю (сегодняшний Таллин) и Риге. Не стал Петр форсировать и религиозный вопрос: лютеранство признавалось в православной стране в качестве доминирующей ветви христианства в новых губерниях. Лифляндией и Эстляндией начали управлять русские генерал-губернаторы, но во внутренних делах они целиком поддерживали остзейских немцев и властные прерогативы их не оспаривали.
В 1721 году по условиям Ништадтского мирного договора бывшие шведские провинции были окончательно закреплены за Россией. А в 1795 году после третьего раздела Речи Посполитой к империи была присоединена и Курляндия, ранее литовская, а затем, после возникновения Речи Посполитой, – польская. Таким образом вся Прибалтика на рубеже XVIII и XIX столетий вошла в состав Российской империи.
Тут, на мой взгляд, необходим небольшой комментарий.
Петр, идеализировавший Нидерланды, где он провел немало веселого и деятельного времени в молодые годы, видел, как мне кажется, в немецком «ордунге» остзейцев часть той цивилизации, которая пришлась ему по душе в Европе. Царь превратил Балтию в своеобразную, как бы сказали сегодня, «ферму» для отработки элементов создаваемого им едва ли не с нуля обновленного Российского государства. И остзейские «фрайхерры» (бароны), герцоги и графы стали немаловажными инструментами в этом сложном и болезненном процессе. Как пишет Николай Костомаров в своей «Русской истории»: «Чтобы привязать к России Остзейский край, Петр в 1712 году дал жалованные грамоты шляхетству и земству Лифляндии и Эстляндии, утверждая их прежние порядки в крае: администрацию и судоустройство, но отказал дворянству в таких требованиях, которые были противны интересам граждан».
Что это означает? Дело в том, что тевтонские рыцари и их потомки, составлявшие весьма незначительную часть населения Балтии (по некоторым оценкам 6–8%), традиционно смотрели на коренных жителей региона как на людей второй категории, как исключительно на челядь и подневольных работников на чужих полях. Петр же, которого прежний балтийский общественный статус-кво в основном вполне устраивал, осознавал, что нельзя допускать в присоединенных землях столкновения сословий, тем паче при таком демографическом соотношении. А остзейские дворяне просили царя предоставить права аренды государственных земель только им. Петр позволить этого не мог. Он, видевший в горожанах-мещанах и крестьянах таких же своих подданных, как и дворян, предусмотрительно выступил защитником эстонцев и латышей. Но одновременно и приблизил к трону представителей прибалтийских немецких, шведских и датских знатных фамилий, дал им понять, что в Санкт-Петербурге для потомков захватчиков, некогда огнем и мечом пытавшихся «цивилизовать» Русь (достаточно вспомнить эпохальное Ледовое побоище), при добросовестной службе открыты самые блистательные карьеры. Царь видел очевидные плюсы в организации прибалтийского порядка и рассчитывал на распространение его опыта на русское общество, в том числе и с помощью остзейцев: чиновников, военачальников, деловых людей.
Историк Василий Ключевский передает слова царя: «Кому из вас, братцы мои, хотя бы во сне снилось лет 30 тому назад, что мы с вами здесь у Остзейского моря, будем плотничать в одежде немцев, что доживем мы до того, что меня и вас так станут уважать иностранные государи? Историки полагают колыбель всех знаний в Греции, откуда они перешли в Италию, а потом распространились было и по всем австрийским землям, но невежеством наших предков были приостановлены и не проникли далее Польши… Теперь очередь доходит до нас…Покамест советую вам помнить латинскую поговорку: Orа et laborа (с латинского: “Молись и трудись”) и твердо надеяться, что, может быть, еще и на нашем веку вы пристыдите другие образованные страны и вознесете на высшую степень славу русского имени».
Плюсы балтийского порядка
Потомки рыцарей, нельзя не признать, вполне оправдывали высокое доверие российских монархов. «Прибалтийские немцы имеют полное основание быть всей душой за династию, ибо только абсолютная власть царя оберегает их», – писал в 1860 году журналист и один из основателей Императорской публичной библиотеки Егор Беркгольц, сам остзеец – но не из знатных тевтонских рыцарей, а из скромных обер-офицерских детей. Лифляндец Беркгольц, учившийся в Риге, Дерпте, а потом, прошу заметить, в Берлине, был прав: немцы Балтии всегда были при власти, для них без разницы, какой и чьей – ливонской, шведской или русской… В любом случае большинство из них чаще всего служило не стране, а ее правителям. Известно: пес не кусает руку, дающую ему мясо.
Активно осваивая властные кабинеты и коридоры невской столицы, остзейцы старались свести к минимуму вмешательство центральной власти в жизнь Прибалтики. Тем более что три губернии – Эстляндская, Лифляндская и Курляндская, составившие с XIX века Прибалтийский (Остзейский) край России, – обладали в империи особым статусом. В основе владения ими лежало местное законодательство («Свод местных узаконений губерний Остзейских»), по которому внутреннее управление краем осуществлялось органами дворянства наряду с правительственными учреждениями. Хотя сфера компетенции центральной власти с конца XVIII века расширялась, вплоть до начала Первой мировой войны губернатор, назначаемый из Санкт-Петербурга, был вынужден строить свою служебную деятельность так, чтобы по возможности не нарушать привилегий остзейской знати.
Начиная с Петра Великого, при всех российских императорах остзейцы занимали первостепенные роли в государстве. При Анне Иоанновне фактическим правителем страны был уроженец мызы Калнцеем герцог Курляндский Эрнст Иоганн Бирон. При Петре III, голштинце по происхождению (Голштиния – сегодня это земля Шлезвиг-Гольштейн в Германии), присутствие в управлении немцев, в том числе и балтийских, стало еще более заметным. Впрочем, это не было частью продуманной государственной политики, а просто являлось следствием династических связей царя, идеализировавшего воинственного пруссака Фридриха II, прозванного Великим. Хорошо известно, чем закончилось такое пренебрежение отечественными государственными интересами: Петра III свергли и умертвили. И как? В итоге заговора его собственной супруги-немки, занявшей царский трон.
Но и при Екатерине II балтийские немцы, дополненные многочисленными переселенцами из германских государств (их было, как минимум, десятка два), стали значительным ресурсом для модернизации России. Они, обязательные, предприимчивые, требовательные, прагматичные, успешно вошли в государственный аппарат, в научную среду и, конечно, в армейские ряды. Они явились не пришельцами-временщиками, не ландскнехтами по контракту, но активными гражданами страны, испытывающей потребность, говоря современным языком, в квалифицированных кадрах. Принимая у себя и адаптируя под свои нужды такое количество чужеземцев, Россия своеобразно испытывала себя на прочность и разом – на гибкость. На умении воспринимать новое проверяла свое нутро. Реформы проводились поначалу в остзейских краях, а потом уже в остальной России. Это логично: в Прибалтике куда ощутимее и свежее чувствовалось дыхание Европы.
В 1804 году в Лифляндии начали заменять крепостное право системой подчинения крестьян по прусскому образцу. Окончательно крепостное право (более жесткое, чем в основной России) было отменено в Балтии на полвека раньше, нежели в великорусских губерниях. В 1816 году – в Эстляндии, в 1817 году – в Курляндии, в 1818 году – на острове Эзель и через год – в Лифляндии. Еще Екатерина Великая планировала провести подобную реформу, но реализовал такие масштабные перемены только ее внук Александр I. Другой вопрос – удался ли этот эксперимент? Ведь крестьяне были освобождены без земли.
В любом случае и после «освобождения крестьян» балтийско-немецкое дворянство сохранило свои права и привилегии, как политические, так и имущественные. Чтобы ими пользоваться, необходимо было принадлежать к родам, которые были внесены в особые списки коренного дворянства, сформированные еще в эпоху тевтонства. В Санкт-Петербурге эти документы только подтвердили. Списки назывались «матрикулами». Отсюда и тот факт, что остзейцев еще называли в России «имматрикулированными дворянами».
Через них, начиная со времен Петра I, влияние на русскую культуру протестантских стран становится преобладающим. В XVIII и XIX веках дворяне в России говорили и обучались по-французски, но управляли и строили по-немецки. Через Балтию технические и инженерные знания приходили с севера Европы в Санкт-Петербург и оттуда расходились по всей огромной стране. То же касалось и географии, истории. Не зря замечательный писатель, драматург и историк Николай Полевой, введший в русский оборот слово «журналистика», замечал не без иронии: «Мы до сих пор и для себя самих не можем составить порядочного описания России, порядочного описания Петербурга и Москвы. Спасибо, добрые иностранцы за нас хлопочут и составляют нам географии и истории, из которых мы изучаем Россию».
Остзейская Прибалтика сделалась для России своеобразной лакмусовой бумажкой по проверке готовности русской элиты в качестве представителей титульной нации воспринимать европейцев на равных, не подавляя никого и не унижая, признавая любую религию (как в XIX веке поразился знаменитый французский писатель Теофиль Готье лютеранской церковью Святых Петра и Павла на Невском проспекте, главной магистрали столицы!), и благосклонно включать в свое общество, оценивая каждого в зависимости от его способностей и заслуг. Потомки тевтонцев принимали новые правила бытия и научились подчиняться и даже поклоняться не магистрам и курфюрстам, а царям и их генералам. Остзейцы оставались рыцарями. И служили России на славу! Не перечислить всех героев-остзейцев, отличившихся на войнах россиян с французами и турками, персами и поляками… В том числе, заметьте, и с немцами, шведами, датчанами.
Для «русских немцев», сменивших тевтонские мечи на российские сабли и штыки, они однозначно были врагами, неприятелями. С разнообразными германцами, составлявшими весомую часть Великой армии Наполеона, остзейцы сражались, не жалея живота своего. Сколько портретов их висит в Военной галерее Зимнего дворца в Санкт-Петербурге! Фронтовыми героями в наполеоновских войнах балтийские немцы становились целыми семьями. Это братья-генералы Карл и Адам Бистромы, братья-генералы Карл, Егор и Яков Сиверсы… Бились за Россию и генерал Федор Корф, легендарные партизаны Александр Левенштерн и Александр Бенкендорф (он, к сожалению, остался в популярной истории исключительно как глава Третьего жандармского отделения Николая I, что несправедливо), генерал Петр Пален, генералы Яков Гине, Федор Линдфорс и Иван Мантейфель, погибшие в 1813 году в Битве народов под Лейпцигом… А генерал от инфантерии граф Федор Буксвегден, главнокомандующий русскими войсками в 1808 году в ходе Русско-шведской войны!.. И наконец, эстляндский барон, адмирал Николай фон Эссен, командующий флотом Балтийского моря в Первую мировую войну.
Какие гордые, поистине рыцарские фигуры на фоне овеянного пороховым дымом российского пейзажа!
Дворянство – не принадлежность к нации, это такая же аксиома, как то, что русский офицер в атаку шел первым. Таков принцип боевого служения, в нем главное – верность присяге, преданность правителю, военачальнику вплоть до готовности распроститься с жизнью. Остзейцы дорожили честью и эполетами, достойно служили царю, а значит – России, многонациональной стране, ставшей их родиной, о которой так емко написал в начале прошлого века в своей книге «Европа и душа Востока» житель Риги немец Вальтер Шубарт, ученый и публицист, после занятия Красной армией Прибалтики в 1940 году окончивший свои дни в казахстанском Гулаге: «Россия так же, как и Индия и Китай, есть континент, насчитывающий ныне 169 национальностей и адептов всех мировых религий… Восточная граница Европы проходит по Висле, а не по Уралу; она протекает ныне так же, как и в Средние века, там, где остановился поток немецкой колонизации. Русская национальная политика, не делающая различий между отдельными расами, народами и племенами, показывает, что Россия начинает чувствовать себя континентом…»
