Продолжение. Начало – в № 169/ 09–10 и № 171/01–02
Кирилл Привалов
Еще одним началом водевиля как самостоятельного песенного жанра послужили застольные песни. И тут нельзя не рассказать о нормандском мельнике и поэте Оливье Басселене и продолжателе его дела нотариусе Жане Ле-Гу. В некоторых источниках Басселена называют «суконщиком», но если учесть, что ткани в ту пору замачивались и отбеливались в запрудах у мельниц, большого противоречия в двух этих ремеслах не наблюдается. Оливье Басселен был родом из местечка Вир (Veaux-de-Vir) в Нормандии. И славится Вир до сих пор своей гастрономией и прежде всего мясными и молочными продуктами. Неслучайно, что именно в местных тавернах-кабаре, куда нередко заезжали в поисках народных гастрономических изысков господа из городов и замков, родился (и в значительной степени благодаря Басселену) особый жанр вакхических – жизнелюбивых и наивных – застольных песен.
Душевная простота творений мельника-суконщика вовсе не являлась свидетельством его необразованности. Оливье Басселен был человеком, достаточно обкатанным жизнью: он много странствовал, неоднократно страдал от захлестывавших Нормандию войн между французами и англичанами, владел латынью. Созданные им песни положили начало целому жанру, его назвали «во-де-вир». Ставший легендой еще при жизни и убитый при невыясненных обстоятельствах, Басселен, «умевший весело петь и весело жить», в XVI веке вольно или невольно дал импульс основанию первой школы шансонье, которую стали именовать «Друзья Валь де Вир», то есть долины реки Вир. По одной из версий, именно это название и трансформировалось с годами в «водевиль».
Еще одна версия происхождения этого слова. Пуркуа па? Почему бы и нет? Чем больше гипотез, тем интереснее история…
Вакхические песни Басселена так бы и остались, подобно сказаниям бардов, лишь частью устного фольклора и, вероятнее всего, исчезли бы без следа, если бы не нотариус Жан Ле-Гу, тоже из местечка Вир. Его порой называют еще и адвокатом, но по жизненному призванию он был прежде всего поэтом и издателем. Ле-Гу издал в 1610 году, после смерти своего кумира Оливье Басселена, его песни в сборнике под названием «Книга новых песен и Во-де-Вир». Церковь проклянет эту коллекцию вакхических песнопений и потребует уничтожения тиража, но птичка уже улетела из клетки: сборник будет неоднократно переиздан в разных краях страны. Водевиль стал народным достоянием, а традицию застольных песен, живущую во Франции (особенно в провинции) и сегодня, продолжат и разовьют в XVII веке другие мастера художественного слова.
Да-да, их так и будут называть «мэтр», что означает «мастер». Впрочем, это не только дань масонской традиции, популярной в самых разных социальных слоях Франции того времени. Некоторые из этих «маэстри» и в самом деле были мастерами в профанской жизни – простыми рабочими. Скажем, Адам Бийо был столяром. «Мэтр Адам», неспроста окрещенный «Вергилием от рубанка», сумел поженить вакхическую песню и так называемую «песню ткацкую», рабочую, издавна существующую в среде французских ремесленников. Этот рабочий-поэт из города Невер пользовался покровительством принца Конде и кардинала Ришелье. Последний даже положил певцу небольшую пенсию. Сборники песен Бийо (одни их говорящие названия чего стоят: «Столярные шипы», «Сверло» и т.д.) вызывали восхищение Корнеля, а затем и Вольтера. Рассказывающая о сошествии пьянчужки в ад «Вакхическая песня» мэтра Адама, порой называемого «первым французским шансонье», с теми или иными вариациями до сих пор исполняется на пирушках в глубинной Франции.
Простолюдин Адам Бийо, хоть и считался самоучкой, ставил себя отнюдь не ниже столичных признанных поэтов. А в Париже в это время расцветала в салонах аристократов любовная лирика. На рубеже XVII и XVIII столетий появился песенный жанр, пышным цветом окрасивший предреволюционный период французской истории. Это романс. Вот как сформулировал его специфику в своем «Музыкальном словаре» энциклопедист Жан-Жак Руссо: «Мелодия, на которую поют маленькую поэму того же названия, разделенную на куплеты; их сюжет по обыкновению состоит в какой-нибудь любовной и часто трагической истории».
Романс – при всей кажущейся простоте его сочинения и исполнения – будет звучать в творчестве многих выдающихся музыкантов и авторов-исполнителей: Николо, Госсека, Керубини, Буалдье, Спонтини… Сколько улиц, бульваров и площадей во Франции носят сейчас их имена! Но истинным корифеем романса, его «суперстар» – как бы сказали сейчас – был Пьер-Жан Гара (1762–1823).
«Гара был самым удивительным певцом, которого когда-либо имела Франция», – писал об этом музыкальном феномене известный бельгийский музыкальный критик прошлого Франсуа-Жозеф Фетис. И в самом деле: голос Гара, баритонального тенора, был такой силы и глубины, такого богатства, что современники по праву называли певца из Бордо «новым Орфеем». Сын провинциального адвоката, Гара с детства проявлял недюжинные музыкальные способности. Еще мальчиком, услышав один раз оперу, он мог по памяти воспроизвести ее без малейшей ошибки. Он пел с такой же легкостью, как дышал. Самоучка, никогда не обучавшийся ни пению, ни музыке, Гара стал первым апостолом романса как самостоятельного жанра. Явился предтечей будущих поколений французских певцов и авторов-исполнителей. Более того – как бы сказали в шестидесятых годах прошлого столетия, Гара был «идолом» молодого поколения – тем кумиром, которому молодые люди подражали по всем статьям.
В двадцать лет Гара был послан отцом в Париж учиться юриспруденции. Но юноша выбрал другую карьеру. Его заметил герцог д`Артуа, будущий король Карл Х, и представил королеве, и она была очарована невероятным голосом и приятной внешностью молодого провинциала. Песня, которая особенно понравилась Марии-Антуанетте, будет названа певцом «Романс для королевы». Эта композиция едва не приведет Гара на гильотину, когда начнется революция с ее якобинскими «чистками». Подозреваемый в «тайном роялизме», Гара отсидел несколько месяцев в тюрьме Руана и вернулся в Париж совершенно разоренным… Там, где другие люди умирали от тоски и безнадежности, «французский Орфей» черпал вдохновение – сочинял новые прекрасные песни. Один из романсов, созданных Гара в ту тяжелую пору, так и называется: «Вам, которые знакомы с тяготами жизни».
С приходом к власти Директории и особенно с появлением во главе страны Наполеона Бонапарта Пьер-Жан Гара возрождается для новых музыкальных подвигов. Быстрому успеху певца в парижских театрах и салонах способствует и тот факт, что его дядюшка Доминик-Жозеф Гара становится сенатором и графом империи. Певцу больше не надо суетиться в поисках случайных заработков, государство начинает выплачивать ему постоянную ренту. Гара выступает перед самим Наполеоном и его многочисленной семьей, которая сразу подпадает под очарование голоса, уникального по красоте тембра, диапазону, гибкости и чистоте. (Впрочем, сам Бонапарт певцу не доверял, помня о его не столь давнем «роялизме»).
Королева Голландии Гортензия, падчерица императора, на некоторое время становится покровительницей Гара. Он достигает такой общенациональной известности, что даже после падения Наполеона остается на виду.
С 1816 года Гара – профессор Парижской консерватории, среди его учеников крупнейшие певцы и певицы той эпохи: Луи Нури, Антуан Поншар, Каролин Браншю… Звезда шансона много гастролирует по Европе, доезжает до России, где производит на санкт-петербургских званых вечерах фурор. Именно Гара, как считают некоторые специалисты, вводит во французских песнях особое, то самое не грассирующее произношение «р», которое мы можем наблюдать у большинства певцов конца XIX века и начала XX – от Аристида Брюана до Мориса Шевалье. Все модники столицы старались походить на Гара, одеваться, как он. Это означает сюртук до колен – полосатый или бутылочно-зеленого цвета, – рейтузы «плиссе» с застежками у колен, остроносые туфли, плюс рубашка-жабо и маленькая треуголка… Гара был первой в истории звездой шансон, создавшей свой от-кутюр. В начале XIX века даже родился специальный термин: «гаратизм» – мода на все, что касается Пьера-Жана Гара.
С Гара связано немало, как тогда говорили, «анекдотов», то есть – острых словец и выражений, ставших впоследствии крылатыми. Так, будучи однажды приглашенным в числе других светских знаменитостей в салон братьев Камбасерес, известных политиков, Гара осаждается публикой, которая просит его спеть. Певец сперва отнекивается… Потом демонстративно достает карманные часы, бросает взор на их циферблат и вздыхает: «Ах, как поздно! Мой голос уже уснул…»
Великий трубадур умрет в Париже в шестьдесят лет в полном забвении. Перед смертью певца голос его «не уснул», а предательски покинул. И Гара скажет в сердцах: «Я всю жизнь пел… Сейчас же мне не остается ничего иного, как петь про себя, только для меня одного». Публику же он проклянет: «Негодяи! В былые времена они бежали бы за мной до самого Булонского леса…»
«Французского Орфея» похоронили на кладбище Пер-Лашез в Париже. Романсы же, которые он исполнял, сделались поистине народным и поются до сих пор. Их множество. Самый яркий пример тому шлягер «Plaisir d`amour» («Наслаждение от любви»), кем только не исполнявшийся по обе стороны Атлантики! От Брижит Бардо (помните фильм Робера Энрико «Ромовый бульвар», где Брижит Бардо сыграла главную роль?) до Элвиса Пресли. Старинная песня, написанная в Нанси поэтом Флорианом и композитором Мартини, превратилась в исполнении Пресли во всемирный хит века XX века: “Can’t help falling in love”. Слова, актуальные и для грядущих поколений: «Наслаждение от любви длится мгновение, тоска по любви растягивается на всю жизнь…»
Хотя, надо сказать, этому романсу на все времена несказанно повезло: авторы его остались в анналах. Тогда как абсолютное большинство песенных шедевров XVIII и XIX столетий приписывается анонимам. Имена их авторов не задержались в памяти народной, песни же передавались из поколения в поколение – как устно, так и в песенниках… Пусть шансон во Франции и считается «малым искусством», но при этом искусством, совершенно самодостаточным и вовсе не герметичным – открытым для всевозможных влияний и веяний. Песня уличная, салонная, строевая… И, конечно, профессиональная, артистическая. Еще в конце XVII века на волне Фронды и ее «мазаринад» в Париже начали возникать питейные заведения, куда люди приходили не столько для того, чтобы промочить горло и заморить червячка, сколько с целью послушать авторов-исполнителей.
От Эпикура до «Интернационала», или Мелодии из «Подвалов»
Обычно, рассказывая об истории первых кабаре, парижские гиды начинают с 1881 года, когда Рудольф Салис открыл на Монмартре «Ша нуар» – «Черную кошку». На самом же деле, рассказывая о первых артистических кабаре, резонно отступить на полтора столетия назад. Ибо в 1729 году несколько известных в столице авторов-исполнителей собрались вокруг стола с пятью-шестью бутылками «красненького» в Париже на улице Трюандери в доме Пьера Галле, аптекаря и бакалейщика. Эти талантливые певцы, поэты и музыканты – Шарль-Франсуа Панар, Шарль Коле, Проспер Жолио Кребийон и его сын Клод (имена их благоговейно произносятся знатоками шансона и по сей день!) – договорились устраивать вскладчину обеды, а на десерт подавать… песни!
Прошло еще два года, прежде чем друзья реализовали задуманное. И главным закоперщиком тут был сын аптекаря Шарль-Алексис Пирон, драматург, автор комических опер. Обладавший великолепным чувством юмора, он даже свою эпитафию написал в свойственном ему едком стиле: «Здесь покоится Пирон, который был ничем… Даже не был членом Французской академии!»
Те, кто бывали в Париже, наверняка знают неизменно представляемый справочниками для туристов как самое старое питейное заведение Парижа ресторан «У Прокопа», расположенный между перекрестком Бюси и площадью Одеон с ее памятником Дантону… Так вот, рядом с таверной 1686 года палермского дворянина дона Франческо Прокопопио деи Кольтелли, около старого здания «Комеди франсез» – театра «Французской комедии», – располагался на улице Бюси под №4 дом месье Ланделля, богатого бретонского бакалейщика и любителя песен. Никто бы и не помнил сегодня об этом простолюдине, если бы не одно немаловажное «но»: именно у него было создано общество певцов и гурманов, которое стало устраивать «Эпикурейские обеды».
«Обеды» проходили почти с периодичностью выплаты современных зарплат: первого и пятнадцатого числа каждого месяца. Вначале – еда (изысканная!) и возлияния (обильные!), затем – песни и стихи… Задавалась тема – и слагались песни. Тот, кто писал самую неудачную, был приговорен пить на протяжении всего вечернего собрания академии шансона только воду. Цена за все – два ливра или около этого. Среди исполнителей был весь цвет артистического Парижа середины XVIII столетия: драматург Фюзелье и философ Гельвеций, писатель Дюкло и адвокат Сорен, поэт Бернар и автор церковных кантик Монкриф… Некоторые из певцов платили за обеды собственными песнями и песенными эпиграммами.
Антреприза процветала десять лет, после чего артисты – как, увы, часто случается – разругались между собой. Причем началось все с ссоры между родственниками – отцом и сыном Кребийон… Компания распалась. Щедрый Галле – бескорыстный энтузиаст шансона – так и не «поднялся на ноги» после этого фиаско. Бакалейщик все эти годы был – как сказали бы сегодня – основным спонсором предприятия и вложил в него все свое состояние. Брошенный всеми, весельчак Галле запил и, едва не попав в долговую яму, нашел последнее прибежище в богадельне, где и скончался в полной нищете в 1757 году. Он оставил потомкам на память сборник прекрасных собственных песен, некоторые из которых два века спустя включит в свой репертуар и несравненная Эдит Пиаф…
Но название штаб-квартиры «Эпикурейских обедов» осталось: «Сосьете дю Каво» («Société du Caveau») – «Общество Подвала» или просто «Подвал». Любопытно, что в дальнейшем так же станут называть многочисленные кабаре по обе стороны Атлантики – от Антверпена до Нового Орлеана. Тем более что вскоре вместо первого «Подвала» в 1762 году появился второй, вслед за ним – третий… В этих веселых заведениях французская песня стремительно «дозрела» к концу XVIII века. Она обрела свою современную, столь знакомую нам форму. А именно: куплеты непременно перемежаются запоминающимся, доходчивым и желательно простым припевом. Поэт и драматург Луи Фюзелье и композитор Пьер Лаужон, завсегдатаи многочисленных «Подвалов», введут это положение в негласное песенное правило на все времена… Французская песня вступала в иную эру и напряженно искала своих героев и героев новых песен.
«Присоединить песни к нашим пушкам: первые – для хижин, вторые – для дворцов», – сформулировал задачи шансонье новой Франции адвокат из Арраса и вождь революционеров-якобинцев Максимилиан Робеспьер. С салонными романсами теперь, казалось бы, покончили навсегда: «Музыка – это гражданский акт, подчиняющийся официальному контролю; у нее будет свое место на форуме, среди толпы и, ясное дело, – на поле боя…» Отныне вместо Бога – Высшее Существо, вместо церковных торжеств – народные празднества вроде церемонии открытия Дерева свободы. На этом фоне медь труб решительно заглушила аккорды виолы. В напечатанном в 1904 году Каталоге гимнов и песен Революции, составленном Констаном Пьером, заместителем директора секретариата Национальной консерватории музыки, указано более 2500 произведений, родившихся в ту бурную пору… И это, как говорится, лишь верхушка айсберга.
С песней нередко так бывает: одна и та же мелодия, незаметная и безвестная, в новой трактовке вдруг становится истинным гимном. Например, знаменитая, восторженно энергичная «Ca ira» – классика шансона на протяжении двух столетий – ранее преспокойно существовала в форме контрданса «Национальный перезвон».
Еще витиеватее история другого революционного гимна – легендарной «Карманьолы», мелодия которой представляет собой откровенную кальку пьемонтского народного танца, а название заимствовано у сюртука, изготовлявшегося в Северной Италии. Есть версия о том, что слова песни написаны в 1792 году. Кем? Имя автора покрыто тайной, оно никому неизвестно. Правда, некоторые эксперты полагают, что первоначальная версия «Карманьолы» – вариантов этой песни существует множество! – была создана женщиной. И какой! Красавицей Манон Филиппон, дочерью мастера-гравера, ставшей в замужестве виконтессой Ролан де ля Платьер, женой королевского министра и будущего революционера. Она была одной из самых ярких и просвещенных женщин своей эпохи. Мадам Ролан ненавидела Людовика ХVI и в особенности королеву-австриячку Марию-Антуанетту. И в первом куплете «Карманьолы» надсмехалась над супругой короля.
Манон Ролан создала в Париже один из самых влиятельных салонов революционной Франции. За что и пострадала во время сведения счетов между якобинцами и жирондистами, соперничающими фракциями революционеров. Ее, предполагаемого автора «Карманьолы», казнили на гильотине при расправе якобинцев с активом Жиронды в ноябре 1793 года. «Как тебя обманули, Свобода!» – воскликнет муза Революции, прежде чем на площади Революции (нынешней площади Согласия) ей отсекут голову на глазах любопытной толпы. Через несколько дней покончат с собой, узнав страшную новость, ее муж Жан-Мари Ролан, бывший министр внутренних дел революционного правительства, и ее официальный любовник Франсуа Бюзо, один из главных ораторов жирондистов. Перед смертью они надели на себя блузы, сшитые по итальянскому образцу. Такие блузы после успеха зажигательной песни с острыми словами были прозваны в народе «карманьолами»…
Да, бывало так, что всего из одного куплета, из одной ритмичной музыкальной канвы рождались песни-гимны. И с ними одержимо шли на смерть со знаменем или с оружием в руках вначале санкюлоты, а потом воины Конвента и усачи наполеоновских армий. «Вперед, дети родины!» – увидел призыв на стене одного из домов в Страсбурге капитан революционной армии Клод Жозеф Руже де Лиль. Так из одной строки родилась всего за несколько ночных часов песня, ставшая на века национальным гимном Франции. «Военная песня Рейнской армии», написанная сразу после объявления имперской Австрией войны революционной Франции, вскоре получит имя «Марсельезы» («La Marseillaise»)… Впрочем, мало кто помнит, что на первых порах этот марш соперничал в праве быть главной песней страны с другим патриотическим гимном, написанным в 1795 году, – «Пробуждение народа» («Le Réveil du peuple»).
Однако после того как Наполеон Бонапарт объявил себя в 1804 году императором, «Марсельеза» получила отставку. В качестве национального гимна ее сменила «Походная песня» («Le Chant du départ»), написанная к пятилетию взятия Бастилии в 1794 году по заказу дирекции Национального института музыки композитором Этьеном Николя Меюлем и поэтом Мари-Жозефом Шенье.
Воины-республиканцы прозвали эту песню «сестрой Марсельезы», хотя по своему построению «Походная песня» (ее название можно перевести и как «Прощальная песня»: герои, перед уходом в военный поход прощаются со всем, что у них было раньше, а порой прощаются и с жизнью) существенно отличалась от марша солдат Рейнской армии. «Le Chant du départ» – это целая музыкальная постановка. Каждый из семи ее куплетов – ровно столько же, сколько и в «Марсельезе», – исполняется одним из героев революционных событий. Открывает песню депутат-патриот, призывающий солдат доблестно бить врага, во втором куплете появляется мать, трогательно отдающая сына-добровольца Отчизне, в четвертом – рассказывается о подвиге юных героев Бара и Виала, решивших скорее погибнуть от рук контрреволюционеров-вандейцев, чем предать дела Революции…
И по сей день «Походная песня» часто исполняется различными коллективами французских Вооруженных сил. Валери Жискар д`Эстен в 1974 году сделал ее гимном своей президентской избирательной кампании.
Революции с их войнами, кознями и казнями приходят и уходят, а люди после пережитых испытаний хотят мирной обеспеченной жизни. Как только перестали ножи гильотины задавать ритм жизни всей Франции, в Париже принялись возрождаться песенные «Подвалы». Уже на рубеже 1796–1797 годов стараниями композитора Пьера Лаужона появились «Водевильные обеды», которые продолжили традиции «эпикурейцев» прошлого. Вначале собирались у ресторатора Мео, затем на улице Вивьенн, у ресторатора и актера Жюлье. «Шансонье» становились «шантер» – певцами: политика и религиозные сюжеты строго-настрого исключались из возможных тем песенного репертуара. Кроме того, сочинения участников начали публиковать в специальном бюллетене – немалом, почти в пятьдесят страниц небольшого формата. Вслед за столицей подобные очаги песенной культуры стали расти как грибы после дождя и в провинции. В Бордо, Сент-Этьене, Лионе, Марселе…
Имена певцов, композиторов и поэтов-песенников, творивших во Франции с той поры вплоть до 20-х годов XIX столетия, с благодарностью вспоминают в Пятой республике по сей день. И действительно, кто не знает эти имена? Пьер-Жан де Беранже (1780–1857) и Марк-Антуан-Мадлен Дезожье (1772–1827). Во многом благодаря им «Современный Подвал» (это кабаре на улице Монторгей в Париже еще называлось «Канкальская скала»), созданный в 1806 году певцом, поэтом и книготорговцем Пьером Капеллем, станет мощной организацией со своим президиумом и секретариатом. Это общество гурманов – еды, вина и песни – превратится в главный клуб французских эпикурейцев.
По предложению Беранже новый «Подвал» начнет публиковать сочинения членов общества и зарабатывать деньги на его содержание. Слова песен станут печатать в ежемесячной «Газете гурманов и красоток», которая после выхода двадцать пятого номера будет переименована во «Французского эпикурейца, или Обеды Современного Подвала». Эти издания обзаведутся даже сетью иностранных корреспондентов. А 1812 году у столичного «Подвала» появится первый филиал – в Лионе. Беранже, вступивший в «Подвал» в 1813 году, специально для церемонии своего посвящения сочинит песню «Академия и Подвал». Певец не случайно сравнит «Канкальскую скалу» с Институтом Франции: немало «бессмертных» – так французы называют академиков – посещают «Подвал» и с удовольствием выступают там. Достаточно назвать графа де Сегюра-старшего, Пьера Лаужона, Реньо де Сен-Жан д`Анжели…
Пьер-Жан де Беранже с огромным репертуаром песен, самых разных – антиклерикальных, социальных, политических и гривуазных, – станет первым по-настоящему «литературным певцом». Альфонс де Ламартин, один из крупнейших беллетристов эпохи, назовет певца «человеком-нацией» – так популярны были сочинения Беранже во Франции. 25 октября 1821 года выйдут в свет два тома песен Беранже, и только за восемь дней будет продано десять тысяч экземпляров. Весь тираж! Издатель Фирмен Дидо ринется допечатывать сочинения «первого анти-барда Франции» («бард» – понятие религиозное!), но и новый тираж уйдет с прилавков в считанные дни:
Жил да был один король, –
Где, когда – нам неизвестно.
(Догадаться сам изволь).
Спал без славы он чудесно,
И носил король-чудак
Не корону, а колпак.
Право, так!
Ха, ха, ха! Ну не смешно ль?
Вот так славный был король!..
(«Король Ивето» в переводе И. Ф. и А. А. Тхоржевских)
От гонораров автор «Короля Ивето» (одной из самых острых и знаменитых песен Беранже) отказывается, как и от работы, которую ему время от времени предлагают. Он желает оставаться независимым. Власти – особенно королевские – его ненавидят, но относятся к нему с опаской: певца принимают и в аристократических салонах, и в народных тавернах. Беранже словно сцементировал между собой две разные, даже полярные эпохи – славную наполеоновскую и тягучую, аморфную Реставрацию.
Сорок лет становления французской песни накануне мощного прорыва конца XIX столетия. Как писал об этом времени Шарль Огюстен де Сент-Бев, великолепный литературовед и критик, эпоха Реставрации представляла собой «нечто вроде искусственного озера, в котором долгое время отражались иллюзии, блестки искусства, философии, поэзии; летом там плавали на лодках, а зимой катались на коньках. В середине озера ощущалось течение… А в центре этого течения спорили и скрещивали шпаги ораторы, воинство, молодежь, народ и, наконец, поэт-либерал, единственный настоящий среди них, – Беранже со своей лирой».
Певца периодически сажают в тюрьму, где Беранже, пользуясь казенным кровом и скудным питанием, продолжает писать. Приговаривают к огромным штрафам, которые за него выплачивают его поклонники, объявляющие на улицах сбор средств в поддержку поэта. «Бессмертные» члены Института Франции предлагают Беранже стать членом их Академии (никогда ничего подобного никому из певцов не предлагалось!), но поэт решительно отказывается. Престижность его трудов определяется вовсе не бархатным креслом под куполом величественного дворца на набережной Конти. Для Беранже гораздо важнее совсем иное признание. В 1848 году он входил в общественный комитет помощи, который заседал во дворце, совсем недавно бывшем резиденцией императоров и королей, а в годы Второй республики отданном народу.
– Месье Беранже, сделайте что-нибудь! – камердинер Елисейского дворца (сегодня здесь главная резиденция президента Франции) пребывал в растерянности. – Их сотни, тысячи…
Поэт подошел к окну и увидел, как через боковые ворота дворца вползает во двор огромная толпа. Шарманщики со своими музыкальными коробками через плечо, скрипачи с собачками, обученными держать в пасти шляпы для собирания мелочи, слепые певцы с детьми-поводырями, теноры с Нового моста в засаленных цилиндрах… Впереди всех важно шествовал пузатый старик с румяными, словно выкрашенными свеклой щеками.
– Обер, это ты, старина? – расплылся в улыбке Беранже.
Он узнал в старике знаменитого бродячего баритона Обера, прозванного «синдиком сообщества парижских уличных певцов». И в самом деле: вся коммуна певцов и музыкантов с мостовых Парижа явилась в Елисейский дворец, чтобы приветствовать первого певца Франции и выразить ему свою признательность.
Потом биографы певца проникновенно напишут, что на встречу с ним на Елисейские поля явились восемь сотен его парижских уличных собратьев и сестер.
– Где он? Где? Неужели Беранже сейчас вместе с нами? – кричала, цепляясь за девочку-кларнетистку, слепая старуха, обычно выступающая на рынке улицы Муфтар.
– Благословите нас, месье Беранже! – просила со слезами на глазах седая певица-сопрано с перекрестка Одеон.
Обер, важный и торжественный, как никогда, взял слово и произнес возвышенную речь, в которой поблагодарил «певца и гражданина Беранже» от имени республиканской Франции. После чего два старика обнялись, и в едином порыве артисты-бродяги затянули знаменитую уличную песню: «Мы нищие и бездомные, но счастливые…» Беранже знал, что это самый большой день в его жизни.
