Родовая память живет, пока хотя бы один потомок хочет ее сохранить
Андрей Буровский
Память отдельного человека… Сколько лет она охватывает? От силы – несколько десятков.
Март 1958. Деревянный город Красноярск, во дворах которого по утрам орали петухи. Редкие машины на улицах, прохожие одеты в пиджаки и ситцевые платья ниже колен. Другой мир, а ведь я его помню.
…Но помню-то я ведь не только Красноярск 1958 года. «Помню» и Псков конца XIX века. Физически я его никогда не видел, не мог видеть. Но знаю, где играл в детстве дедушка: метрах в 500 выше слияния Псковы и Великой – там располагалась немецкая слобода. На месте этой слободы я стоял несколько раз, в том числе по ночам. Странные, тревожные сны снились после этих прогулок.
Я не видел, но семейная память сохранила: в 1894 году умер от оспы мой прадед Эдуард Шмидт. Семью заперли в доме: заколотили досками двери и окна. Воду и хлеб подавали на длинном шесте. Через две недели карантин кончился: вдова и трое детей не «подцепили» болезни, их выпустили.
Псков 1894 года еще меньше похож на современный мир, чем Красноярск 1958, а ведь я знаю многое и об этом Пскове, которого не существует уже больше 100 лет.
Семейная память дольше личной. Хорошо, если есть архив: фотографии, документы. Удивительное ощущение – держать на ладони запонки прадеда, смотреть на фотографии 130-летней давности: словно бы окна в другой мир.
Да, другой! Рассказывая о прошлом, старшие родственники порой замирали, замолкали, словно прислушивались к самим себе. Они не то чтобы не доверяли своей памяти… Они удивлялись, что действительно видели то, о чем помнили.
Когда дяде Шуре было 11 лет, а его брату Андрею 9, они нарушили строжайший запрет отца – сидеть дома. Дети не выдержали – побежали «смотреть революцию». Петербург, Петроградская сторона. По Каменноостровскому проспекту валила густая толпа: дамы в шляпках и длинных юбках, мужчины в просторных пиджаках, в шляпах, многие с тростями.
Конные казаки закрывали проспект напротив Александринской гимназии, у дома под номером 20.
– Разойдись! – зычно кричали казаки, приподнимаясь в стременах. В длинной одежде, в высоких шапках, с блестящими саблями.
Дядя рассказывал: кто-то вывернулся из толпы – какой-то маленький, с усиками, лицо потное. Запомнилось же это! Усики, и что потное… Этот «кто-то» двумя руками поднял пистолет, навел на казаков… Пистолет гулко бабахнул. Казаки закричали, поскакали на толпу; один рванул саблю из ножен, сабля сверкала на солнце.
Дальше не знаю: мальчики испугались и убежали. А это ведь они видели, не я. Это семейная память.
Мальчики «смотрели революцию» в марте не 1955-го, а 1917 года. За полвека до моего появления на свет. Но ведь и это я «помню».
Семейную память хранит семья, которая хочет сохраниться. Если старшие хотят передать то, что видели, – передадут, вовсе не генетически. Если младшие хотят слышать – запомнят.
Это рассуждение справедливо: множество семей память совершенно утрачивают. А хранить ее могут вовсе не кровные родственники.
Моя собственная родовая память не старше 1825 года: в этом году император Александр I Павлович ехал в Таганрог. Проезжал город Ржев, и моя прапрапрабабушка, купчиха, подавала ему хлеб-соль от имени горожан.
Эта клановая память коротка. Память многих семейств уходит намного дальше в глубь времен.
Когда сняли фильм «Тот самый Мюнхгаузен», в Москву приехал прямой потомок «того самого» по мужской линии. Создатели фильма были немного смущены – уж очень черными красками изобразили они супругу «того самого».
– Да мы знаем, она была редкая стерва, – пожал плечами потомок знаменитого Мюнхгаузена.
Об интереснейших страницах жизни Ивана Федоровича Крузенштерна, великого мореплавателя, рассказывал мне его потомок. Насколько мне известно, многие из этих историй на страницы биографий не попали… А иные заслуживают печати. Вообще же, родовая память Крузенштернов уходит в XVI век.
У питерского ботаника и географа Бориса Ганнибала спросили:
– Так вы родственник Пушкина?
– Что вы! – улыбнулся ученый. – Это Пушкины нам родственники.
Вовсе не обязательно хранят память только дворянские роды. В Норвегии есть прекрасный обычай: при входе на землю, принадлежащую семье, стоит камень. После смерти старшего в семье новый владелец земли выбивает на нем свое имя. Известны камни, на которых выбито больше 20 имен. Первые владели землей в XIV веке. Последние… Пусть новые и новые имена украшают камень, пока несется Земля. Пока не вспыхнуло красным гигантом Солнце, кремируя нашу планету.
Один мой знакомый татарин в Красноярске очень удивился: с виду я вроде нормальный, а помню свою семью всего на семь поколений.
– А ты на сколько?
– Как все… На 11.
Предки этого человека пахали и сеяли просо, пасли баранов – без богатств, чинов, ученых степеней. А человек мог рассказать, какого цвета глаза были у прапрапрадеда и что готовила прапрапрабабка.
Родовая память живет, пока хотя бы один потомок хочет ее сохранить. Если придет хотя бы одно поколение, которое не захочет помнить родовую историю, – все, конец.
И вообще, хрупка она, устная память – от отца к сыну, от деда к внуку. Может, человек и хранил память предков, память рода; он хотел бы ее передать – но умер, погиб до того, как вошли в надлежащий возраст дети. Не надо никаких войн, катаклизмов, катастроф. Достаточно, чтобы Эдуард Шмидт умер от оспы, когда его старшему сыну было четыре года. Этот старший сын, Вальтер, умер, когда мне, его внуку, было три. Страшно представить, сколько дед и прадед знали того, чего я никогда не узнаю.
Хорошо, что письменность уже изобрели. Чрезвычайно важно хранить как можно больше документов. Личных записей, дипломов, выписок, писем. Личная устная память частенько обманывает: человек помнит то, чего не было. Или помнит не так, как оно было.
Устная память рода ошибается еще чаще: работает «испорченный телефон» при передаче несколько раз.
Одному из моих прадедов, Павлу Спесивцеву, семейная молва приписывала книгу «Жизнь и нравы короедов». Оказалось – не существует такой книги. Определители короедов есть, а «Жизни и нравов» не существует.
Корпоративная память поправила память родовую, однако память корпорации всегда более узкая, что ли… Корпорацию, профессию интересует только то, что имеет к ней отношение. Кафедра энтомологии и музей при ней, архив и библиотека Лесотехнического института помнят, что написал Спесивцев. Это важно.
Они не помнят, как первый раз пришел в Петришуле (школа в Санкт-Петербурге, основанная в 1709 г. – Прим. ред.) в приготовительный класс девятилетний Павел Спесивцев и в конце учебного дня сказал директору:
– Я у вас не хочу больше учиться.
– Воля ваша, – ответил умный педагог, – учиться и правда непросто, не у всех хватает усидчивости и способностей. Но если вы не окончите гимназии, вы же не будете знать ни математики, ни естествознания, ни словесности, ни французского и немецкого! Вы же не сможете вырасти и стать взрослым человеком. О чем вы будете разговаривать с остальными людьми?
Мальчик подумал и гимназию все-таки окончил.
Эту историю память гимназии не сохранила, а родовая память сохранила.
В общем, надо проверять родовую память корпоративной… но и наоборот. Надо дополнять корпоративную память такой вот, семейно-родовой.
Память народов дольше памяти самых древних кланов. Не только дольше, но и шире, полнее. Память народа – это хор, многоголосие памяти всех людей, семей, родов, кланов.
Но и не только это многоголосие, конечно!
Народ не сводится к личностям, семьям, родам и профессиям. Народ помнит то, что случилось несколько столетий назад. Почти 600 лет назад Московская Русь освободилась от Орды. Память живет.
Святой Владимир жил больше тысячи лет назад. В былинах живет память о Владимире и его дворе, о богатырях и нашествиях степняков.
Память народа тоже путает, перевирает, выдает желаемое за действительное, в точности как родовая. Куликовская битва состоялась как выступление на стороне законного сюзерена – хана всей Орды против узурпатора Мамая. А в народную память она вошла как битва за освобождение. Почему? Да потому, что народ хотел именно такой битвы. То, что хотел, то и запомнил.
Любая сущность несет память о своей истории. Иначе она просто исчезает. Род забудет сам себя и исчезнет как род. Люди останутся, но род уже будет другим. Род сохранится, если сможет пережить целые исторические эпохи, государства с разным политическим строем.
Я «помню» историческую Россию, советскую Россию, современную. А есть люди, которые «помнят» и Московское царство. Даже Древнюю Русь: лично знаю человека, происходившего от бояр Великого Новгорода. Он «помнил», что посадник Твердило был прекрасный человек, а вот боярин Недослав – большая сволочь. Кстати, историки ничего не знают об этом боярине.
На переломах истории частенько исчезает память рода. Дорого бы дал, чтобы знать, как жили мои предки, тверские крестьяне, до Освобождения. А этого память клана не сохранила. Наша история начинается с тех, кто ушел из деревни. Бездетные помещики Спесивцевы отпускали тех, кто соглашался взять их фамилию. Меня порой спрашивают, кем мне приходится знаменитая балерина Ольга Спасивцева. Никем. Она потомок крестьян той же деревни, не более.
Из деревни Спесивцево разошлись разные люди, создавшие совершенно разные семьи и кланы.
Не живут ни семья, ни клан без памяти. И народ без памяти – уже не народ, просто сборище. Неслучайно все завоеватели стараются убить историческую память народа. В XVII веке английские власти в Ирландии за голову учителя гэльского языка и кельтских мифов платили, как за голову волка.
В России большевики старались уничтожить народную память – как англичане в Ирландии. Они почти добились своего. Григорий Померанц писал в 1960-е: «Народа больше нет. Есть масса, сохранившая смутную память о том, что она была народом и несла в себе Бога».
Маяковский, помнится, тоже писал, что «красноармеец застрелил Россию» – толстую такую, очень противную торговку. Почти так – только все-таки «недострелил». Живучая баба оказалась – во многом благодаря этой самой исторической памяти: семейной и родовой. Да и личной.
Хорошо помню, как в Иркутске нас, молодых археологов, водил по дворцу генерал-губернатора пожилой экскурсовод. И произнес, рассказывая о захвате дворца большевиками и о том, как их отбивали юнкера:
– Вот по этой лестнице они ломились, мы палили вот отсюда, из-за балюстрады.
Мы весело заржали; экскурсовод бледно улыбнулся, дальше рассказывал «правильно». Но неужто я один это запомнил?
К 1980-м годам в России вошли в моду народные песни… На память.
Теперь актуальна и память эмиграции – всех ее «волн». Один мой знакомый рассказывал, как его предок вез в 1938 году оружие в Испанию. Не довез – эшелон перехватили на рубеже Швейцарии и Франции.
– Кто – неизвестно… Все очень загадочно…
А мне совсем другие люди рассказывали: швейцарцы открыли дорогу грузовикам русских эмигрантов из Российского общевойскового союза. Те захватили оружие, и попало оно, понятное дело, не к коммунистам и не к анархистам. Через Францию, потом через Пиренеи везли ящики с оружием цыгане – с ними у РОВСа возникли превосходные отношения
Две половинки одной истории сложились, как складываются половинки специально разломленной монеты, ставшей паролем.
А вся история в целом вкладывается в историю России, как часть истории народа. Так же «вкладываются» в историю народа все истории людей, семей, родов, корпораций и кланов. И ничего не упустить, ничего не утратить безнаказанно. Утрата памяти отдельного человека – исчезновение личности, альцгеймер. Также с историей семей и родов. Люди сохраняются, но утрачено место в истории. Кто мы? Откуда мы? Хорошо, если со временем сложится новая история.
Такова и память народа. Утратим ее – народа не станет. Вообще.
Многоголосие памяти… Памяти бояр Новгорода и мастеровых Невьянских заводов. Рюриковичей и народовольцев. Титулованных помещиков и выходцев из «черты оседлости», героев Шолом-Алейхема. Рыбаков Одессы: «Папа турок, мама грек, а я русский человек». И профессуры Санкт-Петербургского университета.
