Продолжение. Начало читайте в №171/ 01–02
В другом городе
Александра Жадан
Листопад
У меня ничего не осталось.
И будить уже, стало быть, нечего.
Что‑то где‑то под сердцем сломалось,
И исчезла тупая доверчивость.
Как‑то душно с тобою нам стало.
Давит грустно-красивая осень.
Ты пойми, нас совсем не стало,
Мы же выцвели, словно проседь.
Заметет все зима чисто-белая,
Усыпит. Мир живой станет тихим.
Я останусь такой же несмелою,
Ты же – холодом… ветром… вихрем…
В другом городе
Ветер сильный.
Душу рвет – в клочья.
Но с настроем большой оптимистки
Я уеду сегодня же. Ночью.
Не оставив прощальной записки.
И прибуду в пустой электричке
В неизвестный истрепанный город,
Где такие же в точности спички…
И проезд непростительно дорог…
Где такие же грешные души
Входят в храм и звенят там монетой.
Те, кто мельче и попростодушней,
Ищут здесь же прощенья, совета.
Ветер стих. Вижу, с рейсом последним
Он приехал. Стоит на вокзале.
Скажем все этим вечером летним,
Что друг другу мы недосказали.
Антураж
Я тебе посвящала стихи,
Я тебе посвящала жизнь.
С каждой новой моей строки
Буквы тихо шептали: «Держись».
Слово к слову стояли в ряд,
Выражая мой гнев и пыл.
По сей день так они стоят,
Как надгробия у могил.
Можно сжечь всю мою тетрадь,
И вообще, к черту сжечь тираж.
Но из памяти не убрать
Нарисованный антураж.
Подруге
Помнишь, вместе на кухне сидели?
На столе остывал крепкий чай.
Было время, когда средь недели
Не давали друг другу скучать.
Вместе с пары, и вместе на пары
По холодным трамвайным путям…
Ведь с тобою подруги недаром…
А теперь мы сидим лишь в сетях.
Далеко ты. В сети вроде близко.
И никак не столкнет нас Земля.
По щербатому старому диску
Наберу номерок «до тебя».
Помнишь, вместе с тобою сидели,
Остывал в кружках крепкий наш чай.
А пошлю-ка тебе средь недели
Пачку чая! На почте встречай!
Встреча
Вновь пришел заснеженный ноябрь –
Нашей долгой жизни круговерть.
Нам с тобою раз всего хотя бы
Посмотреть глаза в глаза успеть.
Нам бы ощутить тепло друг друга
В дымке отрывных календарей.
Пусть тебе я буду лишь подруга,
Но с тобою стали мы родней.
Наша встреча вовсе не случайна.
Мы о ней условились. И вот…
Я мешаю кофе ложкой чайной,
Растворив на дне поток забот.
Пусть тебе я буду лишь подруга.
Стали просто опытно родней.
Мы условно живы друг без друга,
Потому что мы страстей сильней.
Тайны города С.
Станислав Орленко
Список классиков, упоминавших Саратов в своих произведениях, велик. И серьезные труды местных краеведов на эту тему имеются. Какие же образы вызывали даже мимолетные упоминания волжского города в головах россиян разных эпох?
Грибоедов припечатал…
Самые неначитанные саратовцы непременно вспомнят перл Фамусова из комедии «Горе от ума»: «В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов, там будешь горе горевать», который дал название и этому сборнику. Московский вельможа собирается отправить непослушную дочь в тот край, куда в XIX веке ссылали сначала пленных из наполеоновской армии – европейцев «двунадесяти языков», потом участников бесчисленных польских восстаний, а заодно и всех неблагонадежных разных национальностей и вероисповеданий. Тогда за Средним и Нижним Поволжьем закрепилась слава «европейской Сибири».
Первое же известное упоминание Саратова в классике (комедию Грибоедов написал в 1822 году, напечатана в 1833‑м), похоже, и определило дальнейший имидж города на страницах литературных произведений. Место ссылки, но ссылки мягкой – не Сибирь, не Сахалин, куда ссылали отъявленных и совсем пропащих, а окраина цивилизованного «русского мира», где снаружи «глушь», а под ее покровом – вольнодумство, мечты, порывы, как высокие, так и низкие. Город в пограничном состоянии во всех смыслах – между Европой и Азией, между столицей и захолустьем, между реальностью и фантастикой.
Здесь можно вспомнить фразу из черновых набросков Михаила Лермонтова к «Герою нашего времени»: «Кто из людей, начиная жизнь, не думал кончить ее как Александр Великий, а между тем претихо умирал от… в Саратовской губернии…»
Тропами Хлестакова и Бендера
Великий Николай Гоголь навечно прописал в Саратовской губернии повесу Хлестакова, которого свора уездных жуликов-чиновников во главе с городничим приняла за ревизора из Петербурга. Указав его адрес в письме к приятелю Тряпичкину: «Пиши ко мне в Саратовскую губернию, а оттуда в деревню Подкатиловку», – автор «Ревизора» закрепил за нашими краями славу земли, где плутовство определяет сознание. Конечно, эту версию поддерживают не все из знатоков истории и литературы, но само ее рождение очень показательно. Для «детей лейтенанта Шмидта» – советских аферистов середины 1920‑х годов – «золотой Арбатовский участок, примыкавший к Республике немцев», становится мечтой. Именно здесь кривые стежки судьбы сводят квартет жуликов: Бендера, Балаганова, Паниковского и Козлевича.
Босяки Гиляровского и проститутки Куприна
«Далеко за городом, под Лысой горой, были пустыри оврагов, населенных летом галаховцами, перекочевавшими из ночлежного дома Галахова на эту свою летнюю дачу. Здесь целый день кипела игра в орлянку. Пьянство, скандалы, драки. Играли и эти оборванцы, и бурлаки, и грузчики, а по воскресеньям шли толпами разные служащие из города и обитатели «Тараканьих выползков», этой бедняцкой окраины города».
Это отрывок из «Моих скитаний» Владимира Гиляровского, знаменитого «дяди Гиляя», знатока русского босячества, хитровских воров и саратовских «галаховцев». Король московских репортеров очень любил Саратов, не один раз в нем бывал и описал самые яркие впечатления от него.
Бывало, захожу в «Саратов»,
Швейцар бежит ко мне стрелой,
Теперь же гонят все по шее,
На шкалик дай мне, братец мой!
А это «дряблой фистулой» поет Ванька-Встанька, бывший землемер и бывший человек, кормящийся в качестве шута и паяца при публичном доме в повести Александра Куприна «Яма». Злачное место, описанное в ней, находится не на Волге, а «на дальней окраине большого южного города», да и поется не о городе, а о старейшем московском трактире «Саратов», весьма приличном заведении. Еще одно упоминание в весьма характерном контексте.
«Живой труп» на «Пароходе “Саратов”»
Для полноты картины остается вспомнить пьесу Льва Толстого «Живой труп», рассказывающую о губительной силе пороков. Там возникает тема шантажа – и герои, чтобы не быть опороченными, вынуждены переводить деньги на подставное лицо в провинцию. Куда именно? Да в Саратов, конечно же! Где же еще укрываться шантажистам?
Ну и незабываемый «Пароход “Саратов”» из знаменитого цикла нобелевского лауреата Ивана Бунина «Темные аллеи». Блестящий кавалерийский офицер, сраженный изменой своей кокотки-содержанки, убивает ее, совсем как в мелодраме, и попадает на каторгу. Везут его туда через Индийский океан пароходом Добровольческого флота «Саратов» в компании таких же, как он, «голых арестантов с наполовину выбритыми страшными головами, в штанах из белой парусины, с кольцами кандалов на щиколотках босых ног». При чем тут Саратов? Во-первых, такой пароход был на самом деле, во‑вторых, можно увидеть в названии мгновенный переход от пресловутой «красивой жизни» с гусарскими замашками к грубой, низменной прозе, из которой уже никогда не вырваться.
В Саратове, на афише, вот такими буквами…
Стоит отметить, что в классике есть страницы, где город приводится в пример.
«Я же мировой аттракцион. Меня же в Саратове на афише вот такими буквами печатали. (Показывает, какими буквами его печатали в Саратове.) “Неустрашимый капитан Язычников и его говорящая собака Брунгильда” <…> Зачем же обижать собачку? Ее саратовская общественность на руках носила. Разве станет саратовская общественность простого барбоса на руках носить?»
Это говорит цирковой артист в пьесе Ильи Ильфа и Евгения Петрова «Под куполом цирка». Кстати, уместно вспомнить, что Саратов воспринимался не только как город воров, мошенников и босяков, но и как пристанище артистов – цирковых и театральных. Сам Гиляровский на нашей сцене играл. Выдающийся драматург Александр Островский в письмах и записях вспоминает театральную жизнь Саратова.
И рассказ Антона Чехова «Невидимые миру слезы» начинается тирадой воинского начальника Ребротесова: «В хороших городах, в Саратове, например, в клубах всегда ужин получить можно, а у нас, в нашем вонючем Червянске, кроме водки да чая с мухами, ни бельмеса не получишь».
Так что у «сливок» – чиновных и богемных – российской провинции Саратов был на очень даже неплохом счету.
То ли Глупов, то ли…
А сам Александр Сергеевич Пушкин в «Истории Пугачевского бунта» описывал трагические события в Саратове, и Лермонтов в неоконченном романе «Вадим» называет Саратовскую губернию тоже в связи с жестокостью бунтовщиков, что много написано о раскольниках-старообрядцах, укрывавшихся в скитах на берегах Волги и в заволжских степях. И романы Алексея Толстого, где Волга близ Саратова выглядит пустынной, как в те времена, когда к ней подходила конница Чингисхана. Да мало ли что еще.
Саратов в классической русской литературе выглядит местом, с одной стороны, абсолютно типичным для провинции, почти нарицательным, с другой – территорией, где происходят фантастические вещи.
Как в рассказе Александра Куприна «Люция», начинающегося портретом цирковой дрессировщицы Зениды, у которой «не то в Пензе, не то в Саратове, вырвался… из клетки во время представления лев». Все в ужасе и панике, но «отчаянный помещик этой губернии Ознобишин, наездник, охотник, бретер, выскочил на манеж – он единственный не потерялся в этой суматохе и безумии толпы – и очень смело открыл
против морды зверя дождевой зонт». Лев растерялся и вернулся в клетку.
Финал же рассказа выглядит так: «Чрез несколько месяцев я услышал, что тигрица Люция растерзала Зениду не то в Саратове, не то в Самаре. Впрочем, так почти все укротители и укротительницы оканчивают свою жизнь».
А вот что писал Михаил Салтыков-Щедрин, отвечая на вопрос, какой город он описал в «Истории одного города»: «Очень наивные и очень невинные люди утверждают, что я под Глуповым разумею именно Пензу, Саратов или Рязань… Во избежание дальнейших недоразумений я вынужден громогласно объявить следующее: Глупов есть Глупов; это большое населенное место, которого аборигены именуются глуповцами».
Точнее не скажешь – если подумали, что про саратовцев, так это про всех.
Затерянный след классики
Остается добавить, что на карте Саратова самое большое место из писателей отдано Чернышевскому и Горькому, гораздо меньшее – Пушкину, Лермонтову, Гоголю и Чехову. А вот Грибоедову, Островскому, Гиляровскому и обоим Толстым – Льву и Алексею – ни одного переулочка пока не досталось. А ведь первый из них проезжал через Саратов, направляясь на Кавказ, второй и вовсе земляк. Нет следа и Достоевского, родственники которого здесь проживали. Про Куприна, Бунина, Ильфа и говорить нечего…
Федор Шехтель. Гений без диплома*
Русский модерн стал одним из самых ярких явлений мировой архитектуры. И Федору Шехтелю он обязан этим как никому другому. Предки выдающегося архитектора переселились в Россию из Баварии (по другим сведениям – из Швабии) во времена Екатерины Великой и обосновались в колонии Шукк в 90 верстах от Саратова, неподалеку от тракта, соединявшего его с Астраханью.
Сегодня на этом месте волнуются травы, и только зоркий глаз может определить линии улиц и следы фундаментов некогда процветавшего селения.
Из Шукка в Саратов Шехтели перебрались в начале 1820‑х годов, поселившись на одной из главных купеческих улиц города – Московской. Торговлю держали разнообразную: золотые и серебряные изделия, вино, табак и многое другое. Собственные магазины, гостиница, ткацкая фабрика, крахмальный завод, доходные дома. Осип Шехтель, дед будущего зодчего, был
в городе уважаемым человеком. Семейное дело «в нераздельном капитале» унаследовали пятеро его сыновей: Франц, Антон, Иван, Алоиз и Иосиф. Троим средним судьба отпустила недолгий век. Старший, Франц, не только отлично справлялся с торговыми делами, но и был одним из основателей первого в Саратове купеческого литературно-музыкального общества.
Младшего, Иосифа (Осипа), в свое время отправили в Петербург учиться в Технологическом институте. Там он встретил свою судьбу – Розалию Доротею (Дарью Карловну) Гетли. 26 июля 1859 года у них родился сын Франц-Альберт. (Православие Федор Осипович примет, достигнув 60‑летия). Неизвестно, как сложилось бы их петербургское житье, но болезнь старшего брата заставила младшего вернуться в Саратов и принять на себя руководство семейным делом. Удача отвернулась от братьев Шехтелей, один за другим они ушли из жизни, и Дарья Карловна после смерти мужа осталась с шестью малыми детьми на руках и мужниными долгами. Маленькому Францу было всего восемь лет. И тут в его жизнь вошел замечательный человек – Тимофей Ефимович Жегин.
Гласный саратовской Городской думы, именитый купец и щедрый меценат, Жегин входил в московское окружение братьев Третьяковых, увлекался музыкой и литературой, собирал произведения искусства. «Не помню за все свое детство, чтобы мой отец так тепло и нежно относился к кому‑нибудь из своих друзей», – отозвалась о нем дочь Павла Михайловича Вера.
Тимофей Ефимович взял на себя заботы о детях Дарьи Карловны, а ее саму рекомендовал Третьякову в качестве экономки. Жегин оплатил Францу учебу в Саратовской мужской гимназии, и осенью 1871 года он был принят во второй класс. Особыми успехами Франц похвастаться не мог, но хорошие отметки по чистописанию, рисованию и черчению, которые преподавал А. С. Годин, выпускник Императорской академии художеств, явно указывали на скрытое пока дарование.
После смерти Жегина его вдова с семейством отправилась в Москву. Франц жил у матери в особняке Третьяковых в Лаврушинском. Собрание Павла Михайловича произвело на него ошеломительное впечатление. В его доме молодой человек познакомился с преуспевающим московским архитектором Александром Каминским, и это определило его участь.
Первым официально задокументированным шагом будущего архитектора на избранном поприще стало соавторство в разработке проекта фасада Исторического музея, поданного Каминским на конкурс летом 1875 года. Александр Степанович, знаток средневековой архитектуры, как русской, так и европейской, оказал большое влияние на формирование художественного вкуса и стиля будущего архитектора.
Набравшись опыта в мастерской Каминского, Шехтель поступил в Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Его соучениками стали Исаак Левитан и Николай Чехов, младший брат писателя. Франц очень хотел учиться, но регулярно посещать занятия не получалось: Дарья Карловна заболела, оставила работу, и ухаживать за ней, кроме сына, было некому. Неудивительно, что из училища его вскоре отчислили. Впрочем, Шехтель всегда считал, что для архитектора главное – практика, а это он с лихвой получал в мастерской Каминского. Они работали вместе почти десять лет, пока тот не отошел от дел. К тому времени Франц-Альберт в наставниках уже не нуждался.
Из-за отсутствия диплома Шехтель не имел права ставить свою подпись на проектах. Но это его не слишком огорчало: он увлеченно работал в провинции, строя особняки и дачи для состоятельных заказчиков. Довольные результатом, они буквально передавали молодого архитектора из рук в руки. Династии железнодорожных королей фон Дервизов он перестраивает четыре усадьбы в Рязанской губернии, Савве Тимофеевичу Морозову строит дачу на реке Киржач, а представителю старшей ветви именитой купеческой фамилии Викуле Елисеевичу Морозову перестраивает усадьбу в подмосковном Одинцове-Архангельском.
Только за проект особняка Зинаиды Григорьевны Морозовой на Спиридоновке, который он начал разрабатывать в 1893 году, Шехтель получил свидетельство от Техникостроительного комитета Министерства внутренних дел, дававшее ему право производить строительные работы. Произошло это в середине 1890‑х годов. В 40 лет «недипломированный гений» Шехтель представит в Академию 45 завершенных проектов и будет удостоен звания академика архитектуры.
В Саратове есть здание, которое, возможно, проектировал Шехтель, – особняк мукомольного короля Константина Константиновича Рейнеке на Соборной площади. Документальных подтверждений, увы, не имеется, что странно: дом выстроен в 1912‑1914 годах, то есть в то время, когда ставший знаменитым архитектор уже имел все права архитектурного гражданства. Однако по стилю – «вылитый Шехтель». Вот что пишет о нем в книге «Века и камни» саратовский архитектор Сергей Терехин: «Можно долго ходить вокруг
него, открывая все новые повороты, углы зрения, эффектные сочетания объемов. Лицевой кирпич, поливные изразцы, кованая сталь, формованный бетон, керамическая и металлическая плитки, тонированное стекло и даже черепица – из всего этого мастер вылепил вдохновенный, свежий образ».
Зато Балаково Саратовской области посчастливилось стать обладателем одного из шехтелевских шедевров. Церковь Троицы Живоначальной (ныне Свято-Троицкий кафедральный собор) была возведена архитектором в 1909 году на средства купцов Мальцевых для старообрядческой общины села. Заказчики обратились в Московское архитектурное общество с предложением устроить конкурс проектов, но ни один в итоге их не устроил, и Мальцевы предложили, чтобы строительством занялся сам председатель жюри – Федор Шехтель. Храм чудом сохранился до наших дней, уцелело даже мозаичное панно на фасаде, изображающее архангелов, возносящих молитву Богоматери с Иисусом на руках.
Считается, что архитектор занимался переделкой и убранством усадьбы одного из братьев Мальцевых – Паисия. Если это так, то по желанию заказчика Шехтель отказался от любимого модерна ради блистательного ампира.
Федор Осипович Шехтель оставил после себя богатейшее наследие. Созданного им другому архитектору хватило бы на насколько жизней. «Работаю я очень много, впрочем, одно это меня и удовлетворяет и делает более или менее счастливым; я уверен, что без работы я был бы никуда не годен – как часы, не заводимые аккуратно и постоянно», – признавался он Антону Павловичу Чехову, с которым дружил много лет. И эти «часы» до сих пор идут…
«Дом наш нам полюбился»
Мария фон Бок
Старшая дочь Петра Столыпина оставила воспоминания о своем юношеском восприятии семейной и политической жизни, в центре которых – фигура отца, выдающегося политика, реформатора, чье высокое назначение она осознавала уже в те годы.
Жена капитана 1‑го ранга, российского военного атташе в Германии Бориса фон Бока, после 1917 года она оказалась в эмиграции, на чужбине дожила до глубокой старости. Время от времени в прессе публиковались ее мемуары. «Воспоминания о моем отце П. А. Столыпине» вышли отдельной книгой в 1953 году в Нью-Йорке в издательстве имени Чехова. Мы предлагаем вашему вниманию отрывки из книги Марии фон Бок, посвященные саратовскому периоду жизни Петра Столыпина. В то время Марии Столыпиной было 18–20 лет, она разделяла принципы отца, интересовалась политикой, приглядывалась к русской жизни. В ее мемуарах предстает не только отец, но и Саратов того времени, увиденный глазами девушки.
Папá в Саратове понемногу привыкал к новым условиям работы, осваивался с окружающим и очень звал нас всех скорее к себе в новый отделанный им дом. Мы и уехали в город так рано, как этого никогда прежде не бывало – уже в октябре.
<…> Когда мы выезжали из Ковенской губернии, была осень, с голыми деревьями, туманом, слякотью, а в Саратове, через три дня пути, не считая остановки в Москве, нас встретил жаркий летний день. Папá в белом кителе и летней фуражке, пыльные улицы, духота – все это поразило нас. Хотя уже и по дороге становилось все теплее и теплее, но такого контраста мы все же не ожидали… Чистая русская речь мужиков, их внешний вид, знакомый мне лишь по картинкам, виды из вагона на необъятные, без конца, без края, уходящие в даль поля, церкви в каждом виднеющемся издали селе – все непривычное, все знакомое лишь по книгам.
Дом наш всем нам полюбился – просторный с красивыми большими высокими комнатами, весь новый, чистый, и, о, радость! – освещенный электричеством. Но мамá этого новшества не признавала и завела у себя на письменном столе керосиновую лампу. Говорила, что электричество портит глаза.
<…> Одним словом, жизнь налаживалась. Одно, к чему трудно было привыкнуть – это к тому, что папá так мало мог принимать участья в нашей жизни… Полчаса отдыха после обеда, во время которого он с мамá ходил взад и вперед по зале, и потом полчаса за вечерним чаем – вот и все. Все остальное время он работал. Так протекло время до Рождества.
Весело провели мы праздники. Ночью, в двенадцать часов, в нашей семье никогда не встречали Новый Год, пока дети были маленькими. Ограничивались поздравлениями в самый день первого января.
<…> В Саратове этот обычай был заменен «взаимными поздравлениями». Это было и приятно и весело. Все желающие поздравить друг друга, и дамы, и мужчины, съезжались к известному часу в большую залу городской думы – желали друг другу счастья, пили чай и разъезжались по домам. Картина этих съездов получалась довольно пестрая и оживленная. Непривычную в провинцию ноту вносила съезжающаяся на праздники к родителям учащаяся в столицах молодежь. А мы, провинциальные девицы, с жадным интересом смотрели на голубые воротники студентов и их, по нашему мнению, поразительно элегантные сюртуки; на треуголки лицеистов и правоведов и, конечно, больше всего на юнкеров и кадетов, представляющихся нам воплощением военной лихости и отваги.
<…> Первым моим балом в Саратове, да и вообще первым моим «взрослым» балом должен был быть костюмированный вечер, устраиваемый моей матерью с благотворительной целью. Для меня из Петербурга был выписан японский костюм, и перспектива этого вечера меня и моих подруг очень радовала. Бал назначили в конце января, но перед самым днем бала стали ползти какие‑то зловещие слухи, и я помню, как на балу один молодой человек, глядя на мое кимоно, спросил меня:
– Скоро вы собираетесь объявить нам войну?
А 27 января война и разразилась. Стали собираться отряды Красного Креста, один за другим исчезали наши бальные кавалеры, организовывались работы на раненых. Но театр военных действий находился так далеко, настолько непонятно было русскому солдату, почему, куда и за что его посылают драться, что настоящего подъема, как тот, что мы потом видали в 1914 году, не было.
Я, только что прочитавшая «Войну и Мир» Толстого, преисполненная патриотизма, недоумевала, почему это так, и навела на эту тему разговор с папá, на что он мне ответил:
– Как может мужик идти радостно в бой, защищая какую‑то арендованную землю в неведомых ему краях? Грустна и тяжела война, не скрашенная жертвенным порывом.
Но пережили мы в Саратове один вечер, наполнивший нас таким энтузиазмом, что на всю жизнь остался у меня в душе глубокий след от пережитого тогда. Это был обед – проводы отряда Красного Креста, отправляющегося на фронт под управлением графа Д. А. Олсуфьева. Во время этого обеда, очень многолюдного, на который собралось все саратовское общество, мой отец встал и сказал речь. Что это была за речь! Я вдруг почувствовала, что что‑то капает мне на руку, и тогда лишь заметила, что я плачу: смотрю вокруг себя – у всех слезы на глазах. И чем дальше, чем вдохновеннее и страстнее становятся слова моего отца, тем больше разгораются лица и глаза слушателей, тем горячее льются слезы…
Многие уже громко рыдают. Забыто, что не за русскую землю дерется русский солдат, что далеки от наших домов поля, где многим суждено найти смерть и куда спешат им на помощь и поддержку те, кого мы сегодня провожаем, и лишь ярко сияет одна вечная правда о том, что каждый сын России обязан, по зову своего царя, встать на защиту Родины от всякого посягательства на величие и честь ее, и что, забывая все на свете, обязаны спешить ему на помощь те, кто волей Божьей имеет счастье служить под Красным Крестом.
Никогда еще мне не приходилось слышать такое единодушие, такое продолжительное ура, как то, которое покрыло речь отца, и редко видишь столько людей, разных убеждений и характеров, соединенных таким общим, могучим подъемом.
Когда мы вечером возвращались домой, мамá в карете сказала моему отцу:
– Как ты великолепно говорил!
На что папá ответил:
– Правда? Мне самому кажется, что сказал я неплохо. Не понимаю, как это вышло: я ведь всегда считал себя косноязычным и не решался произносить больших речей.
<…> Саратовская губерния, особенно ее Балашовский уезд, издавна славилась левыми буйными элементами. Видно, дух Стеньки Разина не покинул привольных Волжских берегов. Либеральные представители земства стали открыто выступать против мероприятий правительства. Мой отец много положил сил, чтобы не дать чувству злобы и вражды, все более овладевающему земскими деятелями и их приверженцами, разрастаться и парализовать всякую возможность совместной работы. Все силы своего ума и энергии клал он на то, чтобы не дать общественной работе ослабевать под влиянием деморализующих сил, порожденных затянувшейся несчастной войной.
<…> В стремлении соединить враждебные элементы мой отец устроил этой зимой банкет человек на шестьдесят земцев. Это было весьма интересное собрание. <…> Хотя речи лились непринужденно, хотя любезно беседовали друг с другом политические противники и казалось возможным найти общий язык, сойтись на общих идеалах, но лишь только те же люди сходились на земских собраниях, всем становилось ясно, что слишком глубока рознь между людьми разных направлений и что чем дальше, тем глубже будет становиться эта рознь.
<…> С прибытием папá в Саратов приверженцы порядка, благодаря выявленному моим отцом спокойствию и уверенности, приободрились, поняли, что нельзя ожидать событий сложа руки.
Михаил Врубель. До рождения легенды
Михаил Врубель – одна из самых мифологизированных фигур русского искусства рубежа XIX–ХХ столетий. Живопись и мозаика, театральные декорации и костюмы, фреска и икона, книжная иллюстрация и скульптура – отпущенных ему талантов с лихвой хватило бы на полдюжины мастеров. «Он идеально выражал свою мысль. Есть какая‑то безошибочность во всем, что он сделал», – восхищался собратом по цеху художник Александр Головин. Между тем в дворянском роду Врубелей мужчины шли либо по юридической, либо по военной линии, к художествам никто склонности не имел. Дед будущего художника дослужился до генерал-майора, отец, принимавший участие в Кавказском походе и Крымской кампании, достиг тех же чинов. Вероятно, художественная одаренность была унаследована мальчиком от матери, дочери астраханского губернатора, выдающегося картографа Григория Гавриловича Басаргина. Но Анна Григорьевна, подарив супругу четверых детей, скончалась от чахотки. Мише тогда исполнилось всего три года.
В январе 1865 года Александр Врубель получил под командование Саратовский внутренний гарнизонный батальон и со всем семейством прибыл к новому месту службы. Вскоре последовало и новое звание – подполковник. К тому времени Александр Михайлович был уже женат на Елизавете Вессель, заменившей осиротевшим детям мать. Обосновались Врубели в казармах батальона, где командиру была отведена казенная квартира. Улица так и называлась – Казарменная. Здание это существует до сих пор, ныне в нем располагается Саратовское художественное училище им. А. П. Боголюбова, а на стене установлена памятная доска.
После военных походов гарнизонные будни тяготили бравого подполковника:
«Батальонные смотры в Саратове отравляли папаше всю прелесть летних каникул», – вспоминал впоследствии художник. Зато сколько радости приносили праздники. В доме Врубелей часто ставили домашние спектакли и музицировали.
Елизавета Христиановна, прекрасная пианистка, принимала участие в литературно-музыкальных вечерах и благотворительных концертах, устраивавшихся в Городском театре. Миша мог слушать ее игру часами, буквально прирастая к роялю. Драматическое искусство в доме Врубелей тоже ценили, нередко бывая на спектаклях и в Городском театре, и в летнем саду «Шехтель».
Девятилетнего Мишу надо было готовить к школе. Александр Михайлович пригласил к сыну преподавателей Саратовской мужской гимназии, самого престижного учебного заведения, успешное окончание которого давало воспитанникам право без экзаменов поступать в Казанский университет. По воспоминаниям Анны Александровны, Михаил «начал более или менее серьезные занятия предметами гимназического курса под руководством широко понимающего свое дело преподавателя, некоего Н. А. Пескова, который помимо учебников доставлял еще нередко интересные наглядные пособия к преподаваемым предметам и уделял время для экскурсий в холмистые окрестности города (причем результатом являлись, между прочим, такие геологические находки, как зубы акулы)».
Чистописание, рисование и черчение в гимназии преподавал Андрей Сергеевич Годин. Именно он пробудил в будущем художнике скрытые дотоле способности, познакомив с принципами рисования с натуры. Саратовский уроженец, Годин в 1839 году окончил Императорскую Академию художеств, получив звание «свободного художника живописи портретной», и вернулся в родной город. Андрей Сергеевич прослужил в гимназии без малого тридцать пять лет, не раз получал награды за беспорочную службу и дослужился до чина коллежского секретаря. Годин, хороший акварелист и рисовальщик, брал заказы на портреты. Наибольшую известность получил написанный им портрет одного из прославленных земляков, героя войны 1812 года ротмистра Петра Сидоровича Подъяпольского, в эскадроне которого служила девица-кавалерист Надежда Дурова.
Труды педагога, регулярно занимавшегося с Мишей, давали потрясающие плоды. В воспоминаниях Анны Врубель есть такой эпизод: «В Саратов была привезена однажды, по всей вероятности, для католической церкви, копия с фрески Микеланджело «Страшный суд». Отец, узнав об этом, повел брата смотреть ее. Брат усиленно просил повторить осмотр ее и, возвратясь, воспроизвел ее во всех характерных подробностях». Анна Александровна писала свои воспоминания спустя полвека. Вероятно, ее подвела память. Краеведы обнаружили в архивах выпуск «Саратовского справочного листка» от 5 ноября 1865 года, где было напечатано следующее сообщение: «Имеем честь уведомить почтеннейшую публику, что копия со знаменитой около 500 лет, всемирно известной колоссальной картины, изображающей второе пришествие Христа спасителя, писанной знаменитым художником ван Эйком, выставлена на Никольской улице, в новом доме при лютеранской церкви, напротив консистории».
И тут есть над чем поломать голову. Фреска Микеланджело действительно поражает размерами: «Страшный суд» занимает всю стену позади алтаря Сикстинской капеллы. Яну ван Эйку приписывают диптих «Распятие» и «Страшный суд», но он представляет собой две небольшие деревянные панели размером 56,5×19,7 см. Что же показывали почтеннейшей саратовской публике?
Рисунки маленького Миши не сохранились. По ним истину установить невозможно. А дом, в котором выставлялся загадочный шедевр, простоял на Никольской (ныне улице Радищева) до 70‑х годов прошлого века. Сейчас на этом месте высится новое здание сельскохозяйственного института.
Семейство будущего художника прожило в Саратове почти два с половиной года. Последний приказ подполковник Врубель подписал 15 апреля 1867 года, а вскоре отбыл вместе с чадами и домочадцами в Санкт-Петербург, поскольку был принят в Александровскую военно-юридическую академию. Александр Михайлович мечтал, чтобы сын пошел по его стопам. По его настоянию Михаил поступил на юридический факультет Петербургского университета, но призвания он не чувствовал, учеба давалась с трудом, и в итоге Врубель диплома не защитил. А в 1881 году стал студентом Академии художеств.
В собрании Саратовского художественного музея, носящего имя Александра Николаевича Радищева, хранится эскиз Врубеля к картине «Муза» и несколько графических работ. А вот главная врубелевская реликвия, которой обладал город, к сожалению, до наших дней не сохранилась. 2 декабря 1911 года в доме на углу Александровской (ныне Максима Горького) и Малой Казачьей (ныне Яблочкова) был открыт синематограф под названием «Мурава». Перестраивал здание специально приглашенный из Москвы архитектор Николай Николаевич Дивов.
Фасады были стилизованы в неорусском стиле, в нем же были выдержаны и интерьеры фойе: расписные потолки, кованые светильники и решетки, массивная темная мебель. А в одном из углов воцарилась невиданная сказочная печь, выложенная изразцами, изготовленными по рисункам Врубеля в знаменитых абрамцевских мастерских. Саратовские газеты сообщали, что на открытие «…собралось около 1000 человек, преимущественно интеллигентной публики, в том числе: архитекторы, художники, директор Боголюбовского училища г. Боев, представители печати».
После революции в помещении синематографа разместился рабочий клуб, сохранив за собой название предшественника. В 1925 году здесь открыли кинотеатр «Красный строитель», и постепенно чуждые пролетариату «буржуазные» интерьеры были ликвидированы. Но Саратов хранит память о гениальном художнике с трагической судьбой, «для которого мир был бесконечной радостью и бесконечным мучением».
Михаил Булгаков. Саратовские страдания
Что бы ни утверждали литературоведы, саратовцы точно знают: самое глубокое чувство в жизни Булгакову подарил именно их город. Миша познакомился с Тасей летом 1908 года, когда подруга его матери, Веры Михайловны, пригласила свою племянницу в Киев на каникулы. Знала бы тетушка Софья Николаевна, чем обернется ее затея. Миша, обожавший великий Город, водил по нему свою новую знакомую днями напролет. Наступила осень, Татьяна вернулась в Саратов, а летний роман, подогретый разлукой, перерос в серьезное увлечение. Михаил даже учебу забросил. Девушка надеялась на Рождество приехать в Киев, но родные всполошились и не отпустили. В надежде охладить пыл влюбленных на следующее лето новоявленную Джульетту отправили к бабушке в Москву.
Время летело, чувства пылали, а родители, как и положено, их не одобряли. Вере Михайловне (Афанасия Ивановича уже не было в живых) Тася нравилась, но брак, о котором сын говорил все чаще, приводил ее в ужас: как и на что молодые собираются жить? У семейства Лаппа возражения были еще серьезнее. Николай Николаевич, столбовой дворянин и действительный статский советник, даже думать не хотел, чтобы мужем дочери стал недоучившийся еще медик, внук простого сельского священника. Евгения Викторовна, представительница старинного польского рода Пахотинских, была с мужем совершенно согласна. Молодых спасали только письма. Тася упорствовала и в конце концов убедила отца с матерью хотя бы познакомиться с Михаилом. Молодого человека пригласили на рождественские праздники 1912 года. Булгаков отправился в Саратов.
Николай Николаевич Лаппа, человек в городе известный и весьма уважаемый, возглавлял губернское казначейство. Семейство обитало в имевшей отдельный вход служебной квартире, в том же здании, что и Казенная палата, – элегантном краснокирпичном особняке под номером 65 на углу Большой Кострижной (ныне Сакко и Ванцетти) и Вольской. Теперь уже Тася показывала гостю любимый город. Прогулки по заснеженному Саратову чередовались с любительскими спектаклями и концертами, в которых принимали участие и домочадцы, и многочисленные друзья дома. Кстати, любовь к театру Татьяна сохранила на всю жизнь и даже некоторое время подвизалась на провинциальной сцене в небольших ролях. Но той памятной зимой она блистала исключительно в главных, ведь режиссировал спектакли без памяти влюбленный в нее Миша.
Знакомство со старшими Лаппа успеху матримониальных планов Михаила не способствовало. Он возвратился в Киев ни с чем. Но летом снова приехал в Саратов и на этот раз забрал любимую с собой. В марте 1913 года студент Булгаков подал на имя ректора университета прошение о разрешении жениться и таковое получил. О будущем молодые, верившие в свою удачу и обладавшие завидной настойчивостью, нисколько не беспокоились. В апреле 1913 года они расписались. Молодая жена, бросив учебу на историко-филологическом отделении Высших женских курсов, всю себя посвятила семье.
Лето 1914 года Булгаковы проводили на даче в пригороде Саратова. Там их застало известие о начале войны с Германией. Везде царила тревога, будущее рисовалось смутным. А потом для саратовцев начались военные будни. В городе начали формировать резервные полки, сюда направляли раненых и эвакуированных. Был образован губернский комитет для оказания помощи раненым. Губернатор предоставил под госпиталь свой особняк. По предложению Николая Николаевича в здании Казенной палаты тоже обустроили лазарет. Служащие решили ежемесячно отчислять из жалованья по 500 рублей на его содержание. Евгения Викторовна взяла на себя заведование.
Под лазарет отвели первый этаж, где разместились две палаты, по десять коек в каждой, перевязочная, комната для врачей и сестер милосердия и кухня. Михаил сначала помогал Евгении Викторовне в организационных хлопотах, а когда пришел первый эшелон, приступил к своим прямым обязанностям. Не будучи саратовским жителем, Булгаков не мог быть официально включен в состав персонала лазарета. Он работал на добровольных началах, пропадая там с утра до вечера. Однако к началу занятий в университете Михаил с Татьяной вернулись в Киев.
Вместе Булгаковы еще дважды приедут в Саратов: в феврале и в ноябре – декабре 1917 года. Оба раза ненадолго, и, как и три года назад, визиты эти проходили под знаком глобальных катаклизмов. Впрочем, главные испытания были у них впереди. То, что Татьяна Николаевна совершила для горячо любимого мужа, без преувеличения можно назвать подвигом самоотверженности. Но брак это не спасло. В 1924 году они расстанутся, и Михаил Афанасьевич обратится к бывшей жене с просьбой никому не рассказывать того, что ей о нем известно. Она сдержит обещание.
С первой женой Булгаков прожил одиннадцать лет. Успел написать несколько пьес (в том числе первый вариант «Турбиных», дав героям фамилию Тасиной бабушки), «Дьяволиаду», «Роковые яйца», «Ханский огонь», несколько глав из «Записок на манжетах» и «Белую гвардию», которую посвятил уже новой своей любви – Любови Белозерской. Со второй женой он проживет семь лет, с третьей – восемь. А под занавес жизни будет умолять: «Найдите Тасю, я должен перед ней извиниться».
Алексей Варламов, автор не так давно вышедшей в серии «ЖЗЛ» биографии писателя, уверен: «Булгакову невероятно повезло с первой женой, ей с ним – нисколько. Если бы не было рядом с Михаилом Афанасьевичем этой женщины, явление писателя Булгакова в русской литературе не состоялось бы. Без Любови Евгеньевны Белозерской состоялось бы, без Елены Сергеевны Булгаковой – тоже, пусть это был бы совсем другой Булгаков, без Татьяны Николаевны Лаппа – не было бы никакого. Он просто не выжил бы без нее физически, и это хорошо понимал, не случайно говорил ей, когда они расставались, что Бог его за нее накажет».
Не нам, смертным, судить о воле Провидения. А город хранит память о человеке, которого спасла для русской литературы встреча с шестнадцатилетней саратовской гимназисткой. Здание, в котором некогда размещалась Казенная палата, а ныне областная федерация профсоюзов, уцелело. Его нынешний адрес – Сакко и Ванцетти, 55/Вольская, 71. В 2015 году на нем была установлена мемориальная доска: отодвинув штору, Михаил Афанасьевич всматривается в прохожих, на подоконнике мирно дремлет кот, а над ними, подобно загадочной планете, парит лик его возлюбленной. Надпись гласит: «В юности писатель Михаил Булгаков, посещая Саратов (1911–1917 гг.), останавливался в этом доме, где жила его первая любовь Татьяна Лаппа».
Продолжение следует
