150 лет со дня рождения Леонида Андреева
Александр Балтин
Леонид Николаевич Андреев был популярнее Бунина и Куприна. Он был ярок и красив. Обаятелен и умен. Но жил с онтологической безнадежностью в душе, видя в более ярких тонах уязвимое, а не умиротворяющее. Белый свет давно не бел, да и не был таким никогда.
Казалось, ни о чем, кроме смерти, он думать не мог: ждал ее, едва ли не мечтал о ней, пробовал штудировать ее, как многостраничный трактат. Приглядывался, прислушивался к оной, описывал разные варианты ее. Только вот тексты написаны жизнями…
Василий Качалов в образе Анатэмы, символически напитанном жутью, завораживал даже гримом: голый череп, подразумевающий сухой интеллектуальный расчет. Анатэма среди камней, и голова, как камень…
Кто он этот Анатэма? Он не умрет и не изменится, вечно вписанный в свое путешествие среди людей.
…На склоне горы, в пустынной и, конечно, мрачной местности (почему-то вспоминаются «Слепые» Метерлинка: ассоциации вечно плетутся причудливо в литературном мозгу) Анатэма стремится проникнуть в закрытые врата. Охраняемые, естественно.
Некто, вершащий охрану, не пропустит вас туда. Евангельские ассоциации в пьесе распустятся экзотическими цветами мысли.
Вы поняли куда хотел проникнуть Анатэма? Конечно, в смысл жизни. Врата закрыты наглухо, в них не войти, не познать предельные тайны.
Богоборческие мотивы, которыми пропитана пьеса, связаны с неприятием смерти. Трагический Андреев, мало живший, сильно пивший, бунтует против нее. В розоватом облаке алкогольного опьянения проще принять и Анатэму, и собственную конечность.
Андреев в неустанном развитии – насколько получается оно у человека, ограниченного всегда и всем, страхом смерти в том числе.
Мне страшно, значит я существую.
Я умру, значит я жил. Живу…
И Андреев живет, стремясь вместе с Анатэмой вновь и вновь проникнуть в смысл жизни, сложная простота которого не устраивает совершенно.
…Миллионер нанимает Анатэму секретарем. Жесткая перекличка реплик. Миллионер смертельно болен, но учится танцевать.
А что? Начал же славный римлянин учить греческий язык в восемьдесят. Миллионер условен: смерть съест богатство. Анатэма условен, он не хочет быть секретарем. Смыслы сплетаются в венки.
Кто увенчан ими? И страшно мерцает местность, врата внутри которой не желают отвориться. Сколько ни стучи…
Смертей много в книгах Андреева: мгновенных, как в «Большом шлеме», где острое счастье игры сведется ею на нет моментально; жутких, как в «Житие Василия Фивейского».
«Рассказ о семерых повешенных» обжигает. Каждая судьба восстановлена детально. Каждая однообразно закончится петлей. Жуть, перетекающая в читательскую душу, и заостренный стиль Андреева выразительны до невозможности. Страх смерти скручивает железными нитями, парализует: неважно – революционеры ли, приговоренные к казни за покушение на министра, уголовники ли, исследование происходящего в их душах угнетает. Панически боится смерти революционер Каширин, но старается держаться; паника, заполняющая сознания Янсона, физически ощутима.
…Пауком рыжим крадется Искариот. Кабы не он, как бы проявилась миссия Христа, как бы пришел к распятию? А вдруг оно и не должно было состояться, и Христос, проживший долго, реформировал бы человечество на принципах любви и братства?
О таких ракурсах невероятия Леонид Андреев, созидая свою повесть «Иуда Искариот», не задумывается, погружая нас в мир древней Иудеи сочно и плотно, – можно войти в страницы…
Пьесы Андреева были популярны не менее прозы; они символичны в достаточной мере, но символика, воспринимавшаяся тогда всерьез, сейчас кажется довольно наивной. Два полюса определяли театр Андреева – символизм и реальность. Тяготение к первому – скорее дань времени, а второе объяснимо талантом.
Наиболее живой сейчас кажется мрачная драма «Анфиса». Анфиса, властная и красивая, разочарованная в любви, но стойкая, давно нравящаяся Костомарову, не выдержит его обольстительного напора, поддастся. Сила характера, выписанного крупными мазками, и конфликты, завязанные внутри действа, убеждают в огромном даре Андреева-драматурга.
Многое из драматического наследия Андреева не тускнеет: блещут алмазной гранью реплики, входят в реальность… Но главное – рассказы и повести; психологическое портретирование наслаивается на сострадание ко всем, столь свойственное русской литературе…
Он очень контрастный! И жил, представляется, на контрастах, страстями играя. Мальчишкой лежал под идущим поездом, испытывая себя, пробуя градус собственной смелости. Так и проза его переливается контрастами…
Андреев не дожил до пятидесяти, оставив полновесное и полноценное наследие; сын землемера, по матери – потомок польского рода. Семья велика – шестеро детей, до смерти отца все лучилось счастьем.
В гимназии Леонид страстно увлекается чтением, он впечатлителен. Учится на юриста, но из Петербургского университета отчисляют за неуплату. Доучиться удастся в Московском. Недолго занимается адвокатской практикой. Пользуясь псевдонимом, сотрудничает с газетами как журналист.
Уже первый опубликованный рассказ «Баргамот и Гараська» поражает игрой психологических красок, точностью глазомера, умением чувствовать людей. Горький, сразу заметивший рассказ, вводит Андреева в писательские круги.
Как смотрит Андреев с портрета, исполненного И. Репиным… Словно не рассчитывает выиграть – хотя выиграл: успешен, знаменит… Некогда бушевавшая сверхпопулярность Андреева, оправдана словесным мастерством и психологической изощренностью.
Голос Леонида Андреева не ослабел и сегодня, какие бы ни лютовали вокруг времена, закручивая черные вихри денежного перца и подчиняя всех кондовым законам животного эгоизма. Живут его книги, не потускнели от прошедших времен, живут, переливаются цветами самой жизни.
