К 85-летию со для рождения Сергея Довлатова, писателя, сумевшего сделать повседневную жизнь материалом для серьезной литературы
Карина Энфенджян
Довлатов обладал редким даром видеть комедию там, где другие замечали лишь безысходность. Его уникальный лаконичный стиль, полный юмора и тонкой иронии, покорили читателей по всему миру. Он не делил людей на праведников и злодеев, уходил от морализаторства и пафоса. Его герои – обычные, несовершенные, запутавшиеся люди…
Повседневная жизнь, банальный быт, абсурд чиновничьей системы, мелкие семейные неурядицы, эмиграция – все это стало для писателя материалом для глубокой, по-настоящему серьезной литературы.
При рождении будущий писатель получил фамилию отца Доната Мечика, в метрике был записан как армянин («Мать моя – армянка, отец – еврей. Родители решили, что жизнь моя будет более безоблачной, если я стану армянином»), а после развода родителей стал носить фамилию матери Норы Довлатян, изменив ее на русский лад. Своих колоритных родственников он позже опишет в автобиографической книге «Наши».
В Таллин Сергей Довлатов приехал осенью 1972 года. За плечами – армия, Ленинградский университет, журналистская работа, первые рассказы и уже довольно ясное понимание того, что печатать собственные произведения в Советском Союзе будет непросто.
Почему именно Таллин? Спустя годы он ответит на этот вопрос в повести «Ремесло», по-довлатовски рассказав о труде писателя, жизни в СССР и эмиграции – без легенд или попыток придать своему решению особую биографическую значимость: «Почему я отправился именно в Таллин? Почему не в Москву? Почему не в Киев, где у меня есть влиятельные друзья?.. Разумные мотивы отсутствовали. Была попутная машина. Дела мои зашли в тупик. Долги, семейные неурядицы, чувство безнадежности».
Эта фраза многое объясняет в его таллинской истории. Он приехал не покорять Эстонию и строить литературную карьеру. Ему нужно было выкарабкаться.
«Многие считают его искусственным, кукольным, бутафорским, – пишет он о Таллине. – Я жил там и знаю, что все это настоящее. Значит, для Таллина естественно быть немного искусственным. Жители Таллина – медлительны и неподвижны. Я думаю, это неподвижность противотанковой мины. Таллин – город вертикальный, интровертный. Разглядываешь высокие башни, а думаешь о себе».
В Таллине Довлатов сотрудничал с несколькими русскоязычными газетами, был ответственным секретарем «Моряка Эстонии», сотрудничал с «Молодежью Эстонии» и «Вечерним Таллином», а затем работал в отделе информации «Советской Эстонии». Этот журналистский опыт впоследствии отразился в «Компромиссе».
Он писал заметки, репортажи, очерки, юмористические материалы. И очень скоро обнаружил, что советская журналистика – кладезь готовых сюжетов.
Один из самых известных эпизодов «Компромисса» начинается с совершенно невинной новости о научной конференции. Герой перечисляет страны-участницы по алфавиту. Редактор немедленно обнаруживает идеологическую ошибку: государства социалистического лагеря должны стоять в определенном порядке. В итоге журналисту объясняют, что Венгрию следует поставить на третье место, потому что «там был путч».
Спустя годы Довлатов соберет из таких историй «Компромисс», и у каждой из них будет свой газетный источник – заметка, очерк, репортаж. В книге рядом окажутся официальный текст и то, что происходило за его пределами. Именно в этом зазоре и возникает довлатовская интонация.
Газетный мир требовал постоянных уступок. Иногда смешных, порой унизительных или совершенно абсурдных. Именно поэтому в «Компромиссе» речь идет не только и не столько о цензуре, сколько о постоянном приспособлении человека к обстоятельствам – в основном сознательном, а иногда почти автоматическом.
Сам Довлатов позже отметит: «В этой повести нет ангелов и нет злодеев… Нет грешников и праведников нет. Да и в жизни их не существует».
Таллинский период продолжался до марта 1975 года. Город позволил Довлатову накопить тот материал, который впоследствии станет одной из его главных книг.
После возвращения в Ленинград были новые работы, попытки публикации, работа экскурсоводом в Пушкинском заповеднике (этот опыт ляжет в основу «Заповедника»). Были самиздат и публикации на Западе, ставшие причиной исключения из Союза журналистов в 1976 году.
В 1978-м он уехал из СССР – сначала в Вену, а затем, в феврале 1979 года, в Нью-Йорк.
У тридцатисемилетнего писателя теперь не было советской цензуры над головой, но была другая проблема – эмиграция… Он оказался среди людей, которые, как и он, уехали из СССР и пытались заново строить свою жизнь на чужбине. В Куинсе, где сформировалась большая русскоязычная община, советское прошлое продолжало существовать – в газетах, квартирах, ресторанах, семейных историях и просто в общении.
Почти зеркальная ситуация: в Таллине он был журналистом, который мечтал стать писателем, в Нью-Йорке он писатель, который продолжает работать журналистом. Только теперь вместо СССР – Америка. Но прошлое никуда не исчезает…
В «Иностранке» – одной из главных книг Довлатова об американской эмиграции – Нью-Йорк предстает не городом рекламных открыток и кинокадров, а местом, где люди заново собирают себя.
Довлатов не пытается превратить эмиграцию в героическую историю освобождения. Его персонажи остаются смешными, растерянными, противоречивыми. Они устраиваются на работу, ищут денег, влюбляются, ссорятся, пытаются приспособиться к американскому образу жизни, но продолжают жить в советском прошлом.
И все же именно в Нью-Йорке литературная судьба Довлатова наконец начинает меняться. Он добивается редкого для русскоязычного автора успеха: в 1980-е годы журнал The New Yorker публикует десять рассказов Довлатова. До него лишь один русскоязычный писатель удостаивался такой чести – Владимир Набоков.
В эмиграции выходят основные книги Довлатова: «Компромисс» (1981), «Зона» (1982), «Заповедник» и «Наши» (1983), «Иностранка» и «Чемодан» (1986).
Для писателя, почти не имевшего возможности издаваться на родине, это было принципиальным изменением положения. Язык его прозы оказался понятен американскому литературному миру. Иосиф Бродский связывал успех Довлатова у американской аудитории в том числе с тем, что его прозу сравнительно легко переводить: «синтаксис его не ставит палок в колеса переводчику».
По сути, Нью-Йорк стал для писателя продолжением Ленинграда и Таллина, только с другими вывесками. Эмиграция не стерла его прошлое – она дала ему дистанцию, необходимую для того, чтобы это прошлое понять.
Таллин научил его превращать журналистскую реальность в литературу. Нью-Йорк позволил этой литературе найти читателя.
Довлатов умер в Нью-Йорке 24 августа 1990 года. Ему было 48 лет. До распада Советского Союза оставался чуть больше года. Довлатов этого уже не увидел.
Но его книги вернулись в страну, из которой он когда-то уехал. И вернулись именно потому, что за океаном он продолжал писать о своей родине.
В сентябре 2014 года перекресток в нью-йоркском районе Форест-Хилс (Куинс) стал называться Sergei Dovlatov Way. И в этом есть своя довлатовская ирония. Писатель, который всю жизнь перемещался между городами, квартирами, редакциями и странами, в конце концов получил улицу.
Таллин и Нью-Йорк – два города одной жизни, которую писатель превращал в прозу. Без героев и злодеев, без готовых решений и без необходимости выбирать между смешным и серьезным.
Довлатов о жизни и о себе
«Я считаю себя не писателем, а рассказчиком, это большая разница. Рассказчик говорит о том, как живут люди, прозаик говорит о том, как должны жить люди, а писатель – о том, ради чего живут люди. Так вот, я рассказчик, который хотел бы стать и писателем».
«Я долго думал, как можно сформулировать мою национальную принадлежность, и решил, что я русский по профессии».
«В жизни всегда есть место комплексам!»
«Бескорыстное вранье – это не ложь, это поэзия».
«На чужом языке мы теряем восемьдесят процентов своей личности. Мы утрачиваем способность шутить, иронизировать. Одно это приводит меня в ужас».
«Порядочный человек – это тот, кто делает гадости без удовольствия».
«Истинное мужество состоит в том, чтобы любить жизнь, зная о ней всю правду».
«Вечная ирония – любимое, а главное – единственное оружие беззащитных».
«Все талантливые люди пишут разно, все бездарные люди пишут одинаково и даже одним почерком».
«– Вам можно доверять. Я это сразу поняла. Как только увидела портрет Солженицына. – Это Достоевский. Но и Солженицына я уважаю».
«Когда-то Иосифа Бродского спросили: – Над чем вы работаете? Поэт ответил: – Над собой…»
«Жизнь полна каких-то теоретических возможностей. Действительность же пока убога».
«Мне ужасно не хватает в Нью-Йорке людей, которые меня давно знают. Не потому, что здешние не знают, какой я хороший. А потому, что не знают, какой именно. Это очень мучительно – наживать репутацию, не важно – хорошую или плохую, но соответствующую натуре. Вот что такое – новая жизнь. Она как раз и тяжела… тем, что приходится заново себя насаждать, чтобы нести ответственность только за действительные недостатки, а не за мнимые.
«Если я чем-то и прославился в Америке, то именно гнусным характером и умением портить отношения с редакторами газет и журналов».
«Одним из серьезных ощущений, связанных с нашим временем, стало ощущение надвигающегося абсурда, когда безумие становится более или менее нормальным явлением».
«Юмор – украшение нации. В самые дикие, самые беспросветные годы не умирала язвительная и горькая, простодушная и затейливая российская шутка. И хочется думать – пока мы способны шутить, мы остаемся великим народом!»
