К 85-летию поэта, прозаика и востоковеда Александра Сенкевича
Леонид Воронин
Будоражащие слух стихи Александра Сенкевича, написанные еще в самом начале шестидесятых: «Давайте думать будем резче и не бояться думать вслух!» А он и не боялся, ныряя в круговорот времени, обдуваемый ее царапающими, жгучими ветрами. Не заслонялся от них, а вглядывался в происходящее.
Вспоминаю наши с Сашей Сенкевичем прогулки по московской Старой Басманной улице. В те годы она называлась улицей Карла Маркса, но мы-то, жившие совсем рядом, знали ее истинное название, открывавшее давние московские тайны.
К одной из этих тайн и ведет нас Старая Басманная – к купеческому кабаку «Разгуляй», не сохранившемуся до наших дней, но оставившему память о себе в названии московской площади. Память не только историческую, но и литературную. Об этом и вспоминали мы с моим товарищем, когда, подходя к «Разгуляю», останавливались у дома Василия Львовича Пушкина, дяди Александра Сергеевича и автора скандальной поэмы «Опасный сосед». Герой ее Буянов, которого Пушкин назвал в «Евгении Онегине» своим «двоюродным братом», рвется к блудницам, к цыганкам, к «трактирам с плясунами».
А у Сенкевича никаких литературных первоисточников, у него свой «Разгуляй»: «Купцы ехали к женщинам, // к огню и неге, // и хотелось сжечь им плоть, как деньги…»
Но мало этого, мало: не одолеть человеку тоску по непознанным чувствам, чтобы «вечное увидеть воочию». На вечере поэзии в молодежном кафе в начале 1960-х годов Александр получил записку: «От всего райкома комсомола просим: давай “Тоску”!» А это значило: читай стихи о купцах, ехавших «к огню и неге».
Он до сих пор хранит эту записку как примету наступающей «оттепели» 1960-х годов, той «оттепели», которая воспринималась тогда как глоток свободы, как шаги к духовной раскованности человека.
На одном из вечеров поэзии в дни «оттепели» Саша познакомился с Андреем Вознесенским. И тот терпеливо выслушал его стихи – и давние, и недавние. Самые разные стихи, среди которых было и прямое ему подражание. Но Вознесенский заметил и другое, принципиально важное: как в услышанных им стихах молодого поэта пробивался его собственный голос, чутко передававший ритмическое движение стиха.
Однако опекой Вознесенского Сенкевич не воспользовался, доверившись собственному осмыслению поисков и обретений русской поэзии. Как он однажды мне признался, Вознесенский своим мощным поэтическим даром делал из него эпигона. И Саша резко и неожиданно для мэтра от него отошел.
Правда, однажды, в июне 1964 года, он откликнулся на приглашение автора «Мастеров» и пришел на встречу с Жан-Полем Сартром. Вознесенский представил Сенкевича французскому философу и попросил прочитать ему два стихотворения на выбор. Саша прочитал о битниках и Пушкине, а еще о похоронах Пастернака.
У Сенкевича мало что осталось в памяти о той встрече с Сартром, о котором он знал только понаслышке. Литературные объединения он на дух не переносил. Надеюсь, что Сартр его не осудил. Ведь кумир молодых французов проповедовал, что свобода выбора для человека превыше всего на свете и отбирать ее у него – преступление.
Сашины родители по профессии были геологами. Большую часть года они проводили в экспедициях в разных частях Советского Cоюза. То в Казахстане, то в Грузии, то в Туве. В те годы, когда мы познакомились, они работали в Монголии. Сашин младший брат Николай, будущий художник, был с ними, а Саша оставался под присмотром бабушки со стороны его матери. Ее звали Варвара Ивановна. По профессии она была учительницей и запомнилась мне как доброжелательная женщина, обожающая своего старшего внука.
Саша приглашал в дом многих своих однокашников из Института восточных языков при МГУ, где он учился на индолога. У него было много поклонниц – даже с других факультетов МГУ и из театральных вузов. В то время он подрабатывал как сценарист в Молодежной редакции Центрального телевидения.
По основной своей профессии Александр индолог-литературовед. Доктор филологических наук, ведущий научный сотрудник Института мировой литературы Академии наук, где проработал с 1970 по 2002 год. С 2003 по 2014 год он возглавлял «Общество культурного и делового сотрудничества с Индией». При нем оно приобрело международный статус. Целями этой общественной организации было как прямое содействие развитию взаимопонимания, доверия, культурного сотрудничества между общественностью России и Индии, так и установление прямых связей с индийскими культурными, научными организациями и учреждениями, высшими учебными заведениями и деловыми кругами. Однако эта деятельность затрагивала небольшой круг наших соотечественников. Большинство наших сограждан привлекало что-то другое. А именно – индийская культурная традиция. Ведь она не прерывалась почти сорок столетий. Явление единственное в мировой цивилизации. Сколько же талантливых людей из далекого прошлого, наделенных художественным даром, смогли, не торопясь, на протяжении долгого времени наблюдать окружающий мир, и то, что они увидели и художественно осознали, материализовалось в слове, музыке, камне и железе!
Обо всем этом размышляет Александр, передавая духовную силу и непреходящие этические нормы древнеиндийского эпоса в емкой поэтической зарисовке «Бык Нанди у храма Шивы»:
Стесанный временем
каменный бык
притулился у храма.
Он словно валун у реки –
истаяла форма.
Я, наклонившись,
услышал:
дышит жарко и мерно
тысячелетний неумирающий бык.
Сенкевич посвятил две книги литературе на языке хинди. Одну –поэтическому творчеству Хариваншрая Баччана, классика поэзии на языке хинди, а другую – поэтам «новой волны». Это Агъей, Муктибодх, Кайлаш Ваджпейи, Рагхувир Сахай, Сарвешвар Даял Саксена, Шрикант Варма, Нагендра Джайн и многие другие. В ней впервые в России был дан анализ эволюции поэзии хинди эпохи независимости в сопоставлении как с местной традицией, так и с основными тенденциями зарубежной поэзии ХХ века, в том числе с творчеством Т. С. Элиота, Велимира Хлебникова и Владимира Маяковского. Эти книги, переведенные на язык хинди, неоднократно издавались в Индии.
Итог востоковедческой работы Александра Сенкевича – защита в 1990 году докторской диссертации «Художественные направления в индийской литературе XX века. Поэзия хинди». На защиту диссертации пришел Сергей Аверинцев, широко известный уже в те годы выдающийся русский ученый, к суждениям которого прислушивались самые крупные специалисты. Он хорошо знал нас с Александром и оставался в зале до оглашения результатов тайного голосования в диссертационном совете. Оставался, чтобы поддержать Сенкевича. «Я Сашу в обиду не дам», – услышал я слова Сергея Сергеевича, и это до глубины души тронуло нас с Сашей.
Муза – натура путешествующая. Она может посетить любой уголок земли и вдохновить человека. Как утверждал академик В. И. Вернадский, в Индии, и особенно в Гималаях, очень плотная и насыщенная ноосфера – сфера разума. И много в этой ноосфере доброго начала, добрых мыслей, которые имеют свою волну.
Понятно, что Александра вдохновляет муза дальних странствий. Именно поэтому в его стихах – янтарь Балтии и снег российских равнин, пестрый восточный базар и Гималайские пики. Его стихи открывают нам мир не только вширь, но и в глубину, в глубину человеческой души.
А путешествие в эту страну бесконечно. Как бесконечны и неожиданно разнообразны встречи в разных уголках земли. Вот они, отраженные в его поэтическом творчестве. Это парижская встреча с Матиссом, расслабленные женщины которого «обманщицы, метресски и актрисы», разбросаны, «как розы на полу».
А над Парижем Матисса «плещется звездный поток» Марины Цветаевой, поток «присмиревшей в мгновенье Вселенной и, ласкаясь, касается ног».
2011 год стал поистине урожайным для Сенкевича. В серии «Поэтическая библиотека» в московском издательстве «Время» вышла его книга стихов «Скользящие тени». А вслед за ней в Риге тогда же появилось переиздание его сборника «Западание клавиш», дополненное новыми стихами. В том же 2011 году на экраны вышла работа режиссера Леси Мацко, чьи документальные фильмы были отмечены на международных кинофестивалях. Она приехала из Киева во Францию с желанием снять что-то неожиданное и познакомилась там с Сенкевичем, в то время сотрудником московского Института мировой литературы, изучавшим в Париже материалы, связанные с творчеством русских писателей, оказавшихся во Франции после Октябрьского переворота. И новая работа Леси Мацко – полнометражный фильм «Вибрации» – творческий портрет Александра Сенкевича. Вот так – Рига и Париж…
Недаром во время просмотра «Вибраций» в Доме кино (в рамках Российской программы XXIII Московского кинофестиваля) мой сосед неожиданно спросил меня: «Не знаете: Сенкевич – эмигрант или гражданин России? Если память мне не изменяет, премию Бунина он получил за сборник стихов, изданных в Риге». Вопрос и в самом деле – неожиданный. Невольно вспоминаются слова Сергея Есенина: «В своей стране я словно иностранец». Сенкевич иностранец? Да какой он иностранец, когда пишет:
Не придавишь мышь копной,
не размоешься обмылком…
Зря стоите за спиной,
я вас чувствую затылком.
Что мне тычете в бока,
не отнимите и силой
ровный ветер, облака,
крест дубовый над могилой,
косогоры и прудки,
речки, рощи и лесочки…
Вы умишком коротки
и уже дошли до точки.
Разве сможете понять,
становясь с годами вздорней,
что земли родимой пядь
палестин чужих просторней?
Это пишет о России русский поэт по самому своему взгляду на мир и душевному настрою. Неслучайно его поэтическую книгу «Скользящие тени» открывает раздел «Ненастье» – о вхождении человека в мир, где плоть и душа жестко сцеплены так, что их разделение, разрыв невозможен без боли. Такой боли, когда в горе безразличья «душа кричит»:
И, устрашившись собственной души,
которая с небытием сравнима,
я был услышан, как хлопок в тиши,
и обнажился, как актер без грима.
В книге шесть разделов: «Ненастье», «Терновое ложе», «Окоченевшая жизнь», «Ретроспектива», «Глубокое небо», «Медитативные импульсы».
Чувство небытия – смерть… Но смерть эта для Сенкевича-поэта как летаргический сон, который может прерваться с появлением новой реальности.
О характерных особенностях его поэтического мира еще в 2002 году писал поэт и критик Александр Щуплов. Он сразу же выделил первую изданную в России книгу Александра Сенкевича «Чувство бытия» как «неординарное явление в современной отечественной поэзии. Плотность слова и образа, выношенность мысли и чувства, неслучайность метафоры – родовые черты поэтики автора».
Я согласен с этим взглядом на поэзию моего друга. Разыскания ученого – словно бы на периферии духовного мира Сенкевича. В его личной библиотеке много стихотворных книг и немало книг прозаических. Сам он автор такой значительной работы, как трилогия в серии ЖЗЛ – «Блаватская», «Будда», «Венедикт Ерофеев. Человек нездешний».
«Будда, – пишет Сенкевич, – одним из первых на Земле противопоставил силу духа культу силы». Созданную Сенкевичем трилогию о сансаре – странствованиях и блужданиях души через различные миры и формы жизни – венчает книга о Венедикте Ерофееве. А предшествующие ей книги «Блаватская» и «Будда» готовят читателя к адекватному пониманию основных идей выдающегося писателя Венедикта Ерофеева. Он был духовно близок Сиддхартхе Гаутаме Будде. Как полагает Сенкевич, особенно по ощущению нескончаемого и мучительного страдания. «Каждый день – накопление чудовищных горечей без всяких видимых причин. Каждая минута моя отравлена, неизвестно чем, каждый час мой горек». Или еще хуже: «Утром – стон, вечером – плач, ночью – скрежет зубовный».
Другое дело, что его выбор противоречит буддийским установкам, по которым неприемлемо пить, принимать наркотики. И даже облегчает телесные муки, связанные с тяготением сансары: «Выпьешь – и это тебя сократит».
Ерофеев не претендует на роль гуру: «Ухожу, ухожу я из мира скорби и печали, которого не знаю, в мир вечного блаженства, в котором не буду».
Как и Будда, Венедикт Ерофеев объявил о разрыве с цивилизацией, погрязшей во лжи, с миром, где нет места свободному волеизъявлению. В его рассуждениях о вреде «эго» присутствует совсем уже буддийская максима: «Все на свете должно происходить медленно и неправильно, чтобы не сумел загордиться человек, чтобы человек был грустен и растерян».
Обращаясь к творчеству Ерофеева, вспоминаем и о Блаватской. Возникает вопрос: а причем тут Блаватская? Ведь реакция на практику знаменитой теософки очень разная: от восхищения до категорического неприятия и обвинений в шарлатанстве.
В чем все-таки заключалась суть ее теории? Думаю, она просто привлекла внимание к философии Индии. И хотя Елена Петровна называла себя проводником высших сил, теории у нее толком не было. Ее работы – сплошная эклектика. Много путешествовала, пыталась проповедовать осколки индийской религиозной мысли и буддизма на Западе, проводила в Тифлисе спиритические сеансы, на которые собиралось высшее общество – понаблюдать за ее «чудесами». «Раз при мне по желанию одного из присутствующих в другой комнате начало играть фортепиано, совсем закрытое, и никто в это время у фортепиано не стоял», – вспоминал двоюродный брат Блаватской Сергей Витте.
Прославилась Блаватская, написав книгу «Из пещер и дебрей Индостана», в которой рассказывала о своих путешествиях с Генри Олкоттом, соучредителем Теософского общества в Нью-Йорке, и индийскими друзьями. Издание у Каткова принесло ей славу.
Была ли она шарлатанкой? Можно и так сказать. Чтобы донести до публики высокие идеи, требовались «спецэффекты», которые осуществлялись не без сторонней помощи. Но я бы все-таки назвал ее выдумщицей. В те времена оккультизм был в большой моде, а девушка росла в очень культурной, аристократической среде, но в полном одиночестве. Ее мать Елена Ган, известная романтическая беллетристка, умерла на 28-м году жизни. Будущую теософку воспитывала бабушка, в девичестве княжна Долгорукая. Семья принадлежала к франкмасонской ложе, в доме была соответствующая библиотека. Так что в изысканиях Блаватской множество идей вольных каменщиков.
Она попыталась объединить в универсальное учение все религии и науки, включая оккультные, так как «божественная мудрость выше человеческих разделений». У нее была еще и расовая теория, согласно которой есть люди, вдохновленные Богом, а бывают абсолютные дикари. Некоторые исследователи ее творчества полагают, что именно к ее доктрине восходят оккультные корни теории нацизма. Эти мысли фашисты использовали, как и идеи Ницше, при этом сильно их извратив.
Блаватская ратовала за объединение духовно-развитых людей вне зависимости от сословия, национальности и цвета кожи. Правильнее говорить о влиянии теософии на модернизм и авангард: на творчество Уильяма Батлера Йетса, Джеймса Джойса, композитора Александра Скрябина, поэтов Андрея Белого и Максимилиана Волошина, а также классику нефигуративной живописи, например Пита Мондриана. Основные постулаты авангардистского искусства XX века – приоритет вымысла над фактом, искушение тайнами древности, потребность в мистификациях – сложились под влиянием этих идей.
Разумеется, амбиция Блаватской встать вровень с Иисусом Христом и Буддой стала поводом для насмешек. Однако Елена Петровна проторила путь, по которому в Россию пришли трансцендентальная медитация, йога, вегетарианство. Многие до сих пор разделяют ее представления о карме и реинкарнации.
В аннотации к книге о Гаутаме Будде говорится, что по чувству человеколюбия он был сравним с Иисусом Христом.
Хотя датировки рождения Будды значительно расходятся, думаю, что самые реалистичные из признаваемых специалистами дат – 430 (423) – 350 (343) до нашей эры. Индия переживала тогда не лучшие времена – шли кровопролитные междоусобные войны, требующие множества новобранцев, население платило подати. «Старая мораль» – брахманизм – себя скомпрометировала: жрецы присягали то одним, то другим завоевателям.
Проповедническая деятельность Будды проходила в городах и селениях на северо-востоке Индии. Среди его последователей, как и у Христа, – простонародная нищенствующая братия, набравшаяся из разных, преимущественно сельских мест…
Выход из колеса сансары, бесконечных и бессмысленных перерождений, вел к нирване – бессмертию. Обычно ее определяют отрицательными понятиями «не-боль», «не-страдание», «не-враждебность». Но к ней можно применить и множество утвердительных эпитетов: «истина», «умиротворение», «высшая цель», «защищенность», «чистота». Многие из приведенных эпитетов напоминают те, которыми пользуются монотеисты для описания рая.
Влияние буддийских идей и эзотерики можно найти у русских и европейских писателей конца XIX – начала XX века. И даже ученых. Владимир Вернадский в одном из своих дневников писал, что видит религиозное будущее России в буддизме… Иван Бунин в малоизвестной, изданной в эмиграции монографии «Освобождение Толстого» цитировал буддийские идеи: например, писал о Льве Николаевиче: «Он, “счастливый”, увидел в жизни только одно ужасное. В какой жизни? В русской, в общеевропейской, в своей собственной домашней? Но все эти жизни только капли в море… Ужаснее всего главное: невыносима всякая человеческая жизнь – “пока не найден смысл ее, спасение от смерти”. И даже больше: «никуда не уйдешь от ее тяжести, покуда не уйдешь не из Ясной Поляны только, не из России, не из Европы, а вообще из жизни земной, человеческой».
Как мне известно, Александр Сенкевич в настоящее время пишет детектив под названием «Бегство от любви». Его герои – исторические фигуры: Ани Безант, Мирра Ришар, Юрий Рерих и Джидду Кришнамурти. Место их общения – Париж, а время, в котором развивается фабула романа, – 1922 год.
Вот такой у меня друг. Независимый и непредсказуемый, нередко поступающий даже себе в ущерб. Нашей дружбе больше полувека.
