Как сложились судьбы русских художников и поэтов, уехавших из СССР, и тех, кто остался «внутренним эмигрантом» в андеграунде
Алексей Шульгин
Эмиграция – это всегда испытание… И успех часто относителен, как у Кабакова, Шемякина, Неизвестного, Довлатова. Правда, есть исключения: Бродский, Барышников, Нуреев…
Художник Владимир Титов в книге «Гниль», посвященной эмигрантам, России и русским людям, пишет: «Умер Эдуард Лимонов. И вот диктор, журналист или кто он там освещает по ТВ это событие (жаль, нет лица говорящего, вещает за кадром), вкратце пересказывает биографию писателя. И тут, как уже стало делом обыденным, – бесцеремонная липа (но ведь так выразительнее!). Из-за кадра: “его лишили гражданства и выкинули из страны”. <…> Лимонов уехал из страны добровольно, как и вся основная масса эмигрантов. Уехал покорять мир. Заметим, что чаще, наоборот, власти чинили отъезжающим всякие препятствия, дабы меньше уезжало и отъезжантам (не всем, но многим) приходилось еще делать стойку на голове: всевозможные акции, чтоб спровоцировать власти побыстрей избавиться от них. Иные добивались выезда годами. Лимонов ничего не добивался, просто уехал и все, спокойно».
После опубликования книги с Титовым прекратили общаться многие друзья, с которыми отношения поддерживались десятилетиями. Почему? Тема оказалась чересчур болезненной, а мнения у всех разные.
Когда самый модный рисовальщик эпохи хрущевской оттепели, художник Лев Збарский уезжал на Запад, он не сомневался, что мир будет лежать у его ног. Действительность была отвратительной и отрезвляющей одновременно: русский художник оказался почти не востребован в Америке.
Сын академика Збарского, участвовавшего в бальзамировании тела вождя мирового пролетариата, Феликс-Лев (отец дал ему двойное имя) относился к золотой молодежи, элите, привилегированным. В СССР имел заказы, был при деньгах, выезжал за границу, мастерская (плата – 2 рубля за квадратный метр), квартира (у метро «Аэропорт», Ленинградский проспект), машина (ЗИМ, потом «Волга»). И вдруг решил все разрушить своими руками…
13 апреля 1972 года исключен из Союза художников. Близкий друг Збарского, Б. А. Мессерер вспоминал: «Решение Юры Красного выехать на постоянное место жительства в Израиль было для меня полной неожиданностью. Когда об этом же заговорил Лева Збарский, я понял, что оказался в меньшинстве, желая остаться в России. К нашим бесконечным спорам иногда присоединялись друзья, заходившие на огонек. Заядлым спорщиком был Игорь Кваша, к моему изумлению всегда поддерживающий Леву и Красного, хотя я был уверен, что сам он никогда никуда не уедет. Жизнь подтвердила мою правоту». И добавлял: «Факт Левиного отъезда стал нашим единственным расхождением. Он, как никто другой, был обеспечен работой в издательствах и не имел серьезных материальных трудностей. Я думаю, что решение Лева принял, исходя из своих максималистских настроений. Поскольку художнику реализовать свой талант на Западе, как он считал, легче, чем в России, то преодолеть трудности отъезда с моральной точки зрения для него ничего не значило».
В Израиле, потом в Америке ничего значительного не произошло. Збарский ничего не сделал равного иллюстрациям к Олеше, о которых другой эмигрант, писатель Сергей Довлатов запишет: «Лично для меня хрущевская оттепель началась с рисунков Збарского. По-моему, его иллюстрации к Олеше – верх совершенства».
Оставшиеся в СССР друзья не знали, что происходит со Збарским. Мессерер пишет: «Я смутно представлял себе, как существуют в Израиле Лева и Красный. Знал только, что у Левы была выставка, которая не дала финансового результата, что главным образом он занимался преподаванием дизайна и рисунка».
Когда 22 февраля 2016 года Феликс-Лев Збарский умер в Америке, в России для многих он уже давно числился в покойниках. Жестоко резюмирует его московский приятель Валерий Красновский: «Да, нарцисса Леву не удержали от бегства уговоры, обиды и слезы брошенных близких, но самый жестокий фатальный удар он нанес себе сам играючи. Тонкой певучей линией пера начертал он изысканный крест на звездном пути художника Збарского».
Мать Збарского осталась на родине…. В СССР художником были оформлены 119 книг и альбомов…
Валентин Иванович Воробьев в 1974 году стал одним из главных героев «бульдозерного» перфоманса в Беляеве, когда весь мир вдруг заговорил о русских нонконформистах, отважившихся на вызывающую акцию: устроить на пустыре выставку картин, не согласовав ее с Союзом художников. Дело окончилось грандиозным скандалом, в котором виновны были обе стороны: художники знали, на что шли, и рассчитывали на скандал, последующую известность, кто-то на эмиграцию, кто-то на рост цен на картины.
Вот записи из неопубликованного дневника Воробьева: «14 сентября. Трижды был на сходняках у Рабина. Для перформанса выбрали пустырь в Беляево. Сбор утром 15-го. Идут одиннадцать человек. Рабин, Эльская, Рухин, Немухин, Мастеркова, Жарких, Борух, Меламид, Комар, Воробьев, Холин-младший.
17 сентября. <…> Пустырь за дождливую ночь превратился в грязную лужу с гнилыми кустами посередине. В густом тумане виднелась пара грузовых самосвалов с саженцами на борту, хилая землечерпалка и темный силуэт бульдозера. Вокруг тяжелой техники, ощетинившись лопатами, вилами и граблями, замер грозный противник – землекопы и садоводы великой державы. Отступать было некуда. Позади собирался доходный дипкорпус и желанное телевидение. <…> Один свирепый богатырь всадил лопату в мою беззащитную живопись и с отвращением бросил в грязь, как Георгий Победоносец подколодного змия. Позабыв о тактике Льва Толстого, единогласно принятой на общем собрании, я саданул богатырю в нос. Он взревел и завыл, вытер сопли и кликнул товарищей. Вчетвером они легко меня сбили с ног, вилами проткнули любимую кепку, намяли бока, разорвали в клочья иностранный плащ и лихо бросили в лужу…»
Увы, это была наивысшая точка в творческой биографии Валентина Воробьева. Уехав в 1975 году из СССР, заметной фигурой на Западе он не стал.
В одном из писем моей жене Валентин Иванович писал: «Катя, посылаю Вам 10 рисунков 71 года к какой-то исторической книжке. Рисую мало, мне 82 года, дрожит рука, но еще хожу в магазин за хлебом. Пишите, я Вас обнимаю. ВВ».
Тогда он жил еще в квартире покойной жены на рю Сервандони. Сейчас – в доме для одиноких стариков доживает свои дни. Герой, переставший быть героем. Замечательный художник с изломанной судьбой, брянский мужик, мечтавший покорить Москву, Париж, весь мир…
У Николая Касаткина есть такая запись: «В МСХШ я попал в среду, открывшую для меня другой мир. Самые близкие друзья всю жизнь из МСХШ: Эрик Булатов, Виктор Каневский, Лев Дурасов, Олег Васильев… Первым ушел Юлик Вечерский. Сейчас уже нет ни Миши Меженинова, ни Левы Дурасова, ни Олега Васильева».
В Москве это было сообщество, союз, «могучая кучка» художников: Булатов, Васильев, Меженинов, Каневский, Касаткин, Дурасов, иногда примыкал Кабаков. Работали, иллюстрировали книги, рисовали. Особенно (своими детскими книгами) выделялись Булатов с Васильевым. А Васильев был своего рода оракулом в искусстве. Последним домом Олега Владимировича стал лофт на Мерсер-стрит в Нью-Йорке, куда семья Васильевых перебралась в 1990 году. До сих пор мотивы отъезда не до конца ясны. Побег в поисках свободы? А где она есть эта свобода? Поход за славой? В пятьдесят девять лет?
Сам Васильев пробовал в каком-то смысле объясниться: «В Нью-Йорке я продолжаю то, над чем работал в Москве. Я приехал сюда со своими проблемами, со своей программой. Впечатления от увиденного, от новой ситуации пока остаются на втором плане. Здесь, в Нью-Йорке, у меня есть возможность реализовать задуманное, не отвлекаясь на постороннюю работу».
Американского влияния не состоялось, художник продолжал развивать темы, зародившиеся в России. Стоило ли ехать за океан? Как воспринять в этой связи слова Булатова: «Я думаю, что Олег Васильев – самый русский из живущих сейчас русских художников, потому что он выражает не какое-либо одно из свойств русского искусства, а их средоточие, саму сердцевину, откуда как раз и вырастают самые разные качества русского искусства».
Эндрю Соломон окрестил Олега Владимировича «бардом» московской концептуальной школы. А в 2002 году в письме Всеволоду Некрасову, предложившему поработать совместно (Некрасов, Булатов, Васильев), Булатов пишет: «А Олег, я думаю, откажется, просто не сможет. Ему вообще тяжко приходится. Какой-то момент казалось, что у него налаживаются дела – нет, ничего не получилось. И Кира болеет, не легко ему, что и говорить».
В Москве осталась мастерская на Чистых прудах, подмосковные леса, куда ходили в походы и кататься на лыжах, красный дом в Новогиреево, где Олега Васильева принимал Владимир Фаворский, великий гравер, старец; остались проиллюстрированные книжки, любимые миллионами мальчиков и девочек… А что было в Америке? Ответить мог бы сам Олег Васильев.
Один из моих любимых художников Василий Яковлевич Ситников. Это экзотическое существо, герой авантюрного, приключенческого романа. Крестьянский сын, возжелавший поступить в Академию художеств, стать великим живописцем. Очень русский человек, со всеми «за» и «против». Ситников, пытаясь понять свое место в мире, говорил: «Мой бывший многолетний опекун Владимир Алексеевич Мороз эдак еще в 1948 году, смеясь надо мною, в обществе интеллектуалов назвал меня “наслажденцем”. Я не сопротивлялся. Коммунизму это очень… наоборот. Вот поэтому-то я и рисую самую свою любимую картину в ста вариантах “Куда кривая вывезет” Помните такую картину? В степи едет телега, а я лежу на спине головой к лошади бросив вожжи, задрав ногу на ногу, и горланю песни. Вот это и есть мое кредо».
Он родился в селе Новая Ракитня Лебедянской волости Елецкого уезда Тамбовской губернии 15 августа 1915 года. Семья переехала в столицу, жили в Москве на Сретенке. Окончил семилетку. Промыкался в речном техникуме, освоив специальность дизелиста-моториста. Поступил на курсы мультипликаторов-кукловодов на Мосфильм. Поработал бок о бок с руководителем студии Александром Птушко, для картин которого «Сказка о рыбаке и рыбке» (мультфильм) и «Дети капитана Гранта» сконструировал и изготовил для трюковых съемок кондора и акулу, ставших после съемок экспонатами в музее киностудии. В свободное время конструировал байдарки (имел несколько патентов на свои изобретения). Поступил в институт учиться на художника. Но началась война. В августе 1941 года с другими студентами Ситников едет под Вязьму строить оборонительные сооружения; там он собирает сброшенные с немецкого самолета листовки. Взял с собой в Москву, чтобы рисовать. Больше того, уже дома он эти листовки показывал гостям, малознакомым людям. Скоро его арестовали и повезли на Лубянку. Василий Яковлевич сообщал одному своему респонденту: «Один энкеведешник нес мешок оружия, а другой – приемник и связку антисоветской печати». До конца войны Ситников сидел в специальной психбольнице в Казани. Вернувшись живым, получив справку об инвалидности, стал рисовать на дому, открыл «академию», обучая всех желающих, а работал в Суриковском институте, показывая на проекторе диапозитивы, в том числе на лекциях знаменитого профессора Алпатова (за это Ситников получил прозвище Вася Фонарщик).
В круг общения Василия Яковлевича входили знаменитые художники Фонвизин и Фальк, коллекционеры Н. Стивенс и Г. Костаки, молодежь, ученые, иностранные дипломаты. Ситников стал московской знаменитостью. Собирал древние иконы и первопечатные книги.
Если все было прекрасно, почему же Ситников уехал? У него были ученики, его картины за большие деньги покупали иностранцы и влиятельные соотечественники, он собрал невообразимую по ценности и числу коллекцию икон. Но официально он оставался психбольным на учете, которого частенько отправляли на принудительное «лечение». И в какой-то момент он устал сносить унижения. И конечно, его выходки (а может ли простить система выходки?), как было осенью 1959 года на выставке в Манеже, когда к Ситникову подошел министр культуры Н. А. Михайлов со свитой и театрально спросил, следуя либеральной моде того времени, что-то об искусстве. А Василий Яковлевич, тоже как актер, крутанулся на скрипучих каблуках и громко спросил: «Зачем ослу объяснять искусство, ведь осел в нем не нуждается».
Из обжитой квартиры на Малой Лубянке пришлось перебираться в панельную многоэтажку на улице Ибрагимова (у Измайловского парка), прозванную Ситниковым улицей Гаруна аль-Рашида. Из этой квартирки на 12-м этаже Ситников в 1975 году уехал в эмиграцию. Перед отъездом оформил дарственную на иконы, завещав большую часть России (в том числе икону домонгольского периода Спас Нерукотворный XII века, которая в настоящее время хранится в музее Рублева). Пожив недолго в Австрии (в изоляции, как отшельник), переехал в США, где быстро старел, собирал на улицах и по помойкам хлам…
«В Нью-Йорке я встретил уже совершенно другого Ситникова, – вспоминал Михаил Гробман, художник и теоретик второй волны русского авангарда. – И это было тоже что-то невероятное. Он был позабытый всеми, никому не нужен. В полном забвении. Не преувеличу, он был счастлив приходу и вниманию любого человека».
«Драгоценности у меня уже были в Москве (это о своем собрании икон). Здесь я ничего такого иметь не хочу, собираю мусор», – говорил Ситников. Кстати, икона, которую он подарил Музею Рублева, является жемчужиной музейного собрания, висит на почетном месте и единственная в экспозиции в стеклянном саркофаге.
Навещавший Ситникова в Америке любимый ученик Владимир Титов рассказывал мне: «Книги, журналы и просто хлам, названия которому трудно определить, забили квартиру от пола до потолка. Входная дверь представляла собой лишь щель (дальше не открывалась), в которую хозяин пролезал боком, предварительно сняв с себя всю одежду. Раздевался Василий Яковлевич прямо на лестнице догола, не обращая внимания на соседей. Далее от щели-двери вилась узкая тропинка между отвесных скал в дальнюю комнату, где заканчивалась пещерой, в основании которой была импровизированная кровать. На стенках (перед глазами значит) висели дорогие сердцу фото: Дон в родной деревне, папа с мамой – пожелтевшие фото, из журнала вырванный пейзаж, поразивший воображение, собственный рисунок, портрет сестры… В последний период тропинка превратилась в горную тропу, по которой надо было лезть то вверх, то вниз».
Василия Яковлевича мучили сомнения, хотел вернуться в Россию, советовался с друзьями, строил планы, но не поехал, остался в Америке. 28 ноября 1987 года он внезапно для всех умер. Ему было 72 года. Младший брат забрал прах Василия и захоронил на Ваганьковском кладбище в могилу к отцу и матери.
Владимир Петров-Гладкий (старший), еще один ученик Ситникова, тоже мечтал покорить мир. Выставлялся вместе с прочими нонконформистами в знаменитом выставочном зале Московского горкома художников-графиков на Малой Грузинской, 28. Сперва рисовал фигуры и предметы в пространстве, потом монастыри. После отъезда Василия Яковлевича начал пытаться экспериментировать, как многие, метнулся к сюрреализму. Была такая мода. Потом, когда Горбачев ослабил «гайки», уехал в Европу покорять мир, зарабатывать. План не сработал. Вернулся в Россию.
Однажды я случайно повстречал его на выставке в Словацком культурном центре недалеко от метро Белорусская. Петров-Гладкий выставил две-три картины. Это был смертельно больной, уставший человек…
Забыт удивительный иллюстратор Виталий Казимирович Стацинский, многие годы оформлявший детские книжки и журналы, работавший главным художником в «Веселых картинках» и «Колобке».
«Внешне он напоминал мне кинозлодея из фильмов 20–30-х годов. Кожаная шапка, надвинутая по самые глаза, очки с синими стеклами малюсенького размера и его знаменитое кожаное пальто, сшитое колоколом. Жесткое, как временами и сам хозяин, оно могло ждать его, просто стоя в углу, если вешалка была занята… На своем огромном мотоцикле он носился по Москве от художника к художнику, с выставки на выставку…» Таким Стацинский запомнился Виктору Чижикову.
А мне доводилось слушать о нем фантастические истории. Художник Валентин Воробьев, например, описывал «подворье Казимировича», построенное в центре Парижа, где на небольшом участке земли, подаренном Стацинскому коллекционером Костаки, Виталий Казимирович умудрился построить часовенку и курятник. Часовню он позвал расписывать всех знаменитых русских художников-эмигрантов.
Владимир Титов уверял, что Стацинский вел во Франции донжуанский список, разбивая направо и налево женские сердца. Все возможно.
К концу жизни художник купил в России деревенскую избу и большую часть года жил на родной земле.
И опять Чижиков: «Мне довелось быть его соседом по мастерским. Его соседями были также и другие художники, рисовавшие для “Веселых картинок”, иллюстрировавшие книги: Толя Елисеев, Миша Скобелев, Женя Монин, Веня Лосин, Володя Перцов… Похоронен он в Париже, на кладбище Пер-Лашез. Здесь у него тоже есть соседи: Модильяни, Лафонтен, Доре, Домье».
Почему уехал Стацинский? Он, в отличие от многих, признался честно: «В 1970 году в Швейцарии, в Лугано, была выставка художников-нонконформистов, и я отправил туда несколько своих рисунков. Рисунки какие-то самые безобидные – зайчики или ежики из детских иллюстраций… Но эффект получился совершенно неожиданный. Выставка совпала со столетием Ленина, и советские власти раздули из этого целое дело… После этого на меня вдруг стали косо смотреть в редакциях, перестали под разными благовидными предлогами давать работу. Я, привыкший всегда хорошо зарабатывать, оказался в довольно жалком материальном положении. В то же время во мне все больше возникал внутренний протест по отношению ко всему, что происходило в стране…»
В 47 лет художник крестился. Потом уехал из СССР. Успеха не добился. Когда в 1990-х можно было вернуться, Виталий Казимирович приехал. Но и в России уже был не нужен. Его смерть в 2010 году прошла незаметно.
«Лианозовские» поэты Игорь Холин и Генрих Сапгир никуда не эмигрировали, но жили с фигой в кармане, считая себя поэтами андеграунда. Прославились как авторы детских стихов и сценариев для мультфильмов.
Лошарика Генриха Сапгира знают многие. Его детские книжки, изданные в «Малыше» и «Детгизе», дороги тысячам, а сочинения для взрослых, дай Бог, известны крохотному кружку специалистов и ценителей.
Один из лучших коллажистов (работавший в «Литературной газете» и других советских печатных органах) и острослов Вагрич Бахчанян писал в Париж Воробьеву: «Извини за задержку ответа на твое послание. Пытался найти в своих бумагах неопубликованную книжку-шутку “Холин и Сапгир”, но не смог этого сделать, буду продолжать поиски. Игоря Сергеевича я знал хорошо, но мемуары писать не пробовал и не очень хочется. Упомянутая книжка “Холин и Сапгир” написана лет 20 тому назад, и ее должен был напечатать Коля Боков в очередном “Ковчеге”, который так и не вышел…
P.S. Валя, знаешь ли ты, что мы с тобой одного года рождения? А это уже, как говорил Петя Беленок (который тоже в 38-м родился), кое-что. Вспоминается теплый августовский вечер в проходном дворе на Сретенке. Игорь Ворошилов, ты да я сидим на каких-то ящиках, пьем красное вино, заедаем плавленым сырком и треплемся обо всем на свете допоздна. Если ты этого не помнишь, то у меня есть свидетель – полная луна над бывшей столицей СССР.
Жму руку. Твой В.Б.»
Был и другой внутренний эмигрант, «лианозовский» поэт Всеволод Некрасов. Он сполна заплатил за свое желание быть свободным. Не понят он был ни приятелями, ни врагами, ни читателями. Всеволод Некрасов писал странные стихи, широкого читателя не имел. Был честным по отношению к себе и окружающим, поэтому его старались не замечать и не любили.
***
Они жили странной жизнью. Это были очень талантливые люди, но судьба не была к ним благосклонна – скольких поковеркала…
Пытаясь охватить как можно больше судеб наших эмигрантов второй и третьей волны, я пришел к выводу: никто из них не покорил мир. Даже мой любимый Сергей Довлатов. Такая, наверное, планида. Виновата ли в этом эмиграция? Не знаю. Точно, всем уехавшим было плохо без России.
