«Федор Каржавин, американский житель, парижский воспитанник, петербургский уроженец; в родине не свой, в сем мире чужой…»
Петр Соловых
История сохранила имена нескольких людей русского происхождения, внесших свой вклад в борьбу за независимость Соединенных Штатов Америки. Одним из них был Федор Васильевич Каржавин (1745–1812), путешественник, коммерсант, моряк, писатель, переводчик, естествоиспытатель…
Он принадлежал к богатой петербургской купеческой семье и получил блестящее по тем временам европейское образование, знал в совершенстве французский язык – учился в Парижском университете. Видимо, французским влиянием на формирование его личности и можно объяснить его тягу к приключениям в Америке и на островах Карибского моря, в Вест-Индии.
Приключения Каржавина начались в Париже, куда он приехал из-за проблем с петербургскими властями и где он жил под именем Теодора л’Ами (с французского фамилия переводится как «друг»).
Во Франции Каржавин, энергичный, обаятельный, прекрасно образованный, завел дружбу с маркизом Жильбером Лафайетом, будущим генералом американской армии, а также с посланником Конгресса США Сайласом Дином.
Званые вечера-суаре, рестораны с веселыми приятелями, хорошенькая жена-француженка… Казалось бы, вполне заурядная жизнь молодого повесы из числа состоятельных русских эмигрантов в Европе. Однако Каржавин разводится с женой, модисткой Маргаритой-Шарлоттой Рамбур, и в конце 1776 года отправляется искать счастья во французскую Америку – на Антильские острова. Там с подачи все того же Лафайета он заводит знакомство с губернатором Виргинии Томасом Джефферсоном, одним из авторов Декларации о независимости и будущим президентом Соединенных Штатов. В поддержку американским повстанцам Каржавин организует добровольческий отряд из жителей Мартиники и снаряжает на свои собственные деньги три корабля с оружием.
Мартиника в годы войны американцев за независимость превратилась в важную базу снабжения повстанцев, чему способствовала антибританская позиция королевской Франции. Именно через этот остров шли колонистам продовольствие, оружие, порох. Каржавин был человеком практическим и решил заработать на таких поставках. Вот как писал он сам о своем желании отправиться в Америку: «…Желая удвоить свой капитал, по тогдашним критическим обстоятельствам, новоаглицкой торговлей, вступил я в товарищество с одним креолом (М-г Lassere), отправлявшим большое судно в Америку, положил в него свою сумму и сам на оном судне поехал в 13 число апреля 1777 года».
Позднее он напишет отцу в Россию, что вез в Новый Свет соль, вино, патоку… И ни слова об оружии для повстанцев! При этом упоминает, что корабль был хорошо вооружен, а его самого судовладельцы назначили… «военачальным человеком»! Это же подтверждает The Virginia Gazette: «16 мая 1777 года к американским берегам прибыл корабль с острова Мартиника с грузом пороха, оружия, соли».
Судя по всему, Каржавин был человеком авантюрного склада: в пути к берегам континента ему пришлось участвовать в морском сражении с английским капером – пиратом, который с разрешения королевской власти Великобритании использовал вооружённое судно для захвата торговых кораблей неприятеля. Такое столкновение могло бы закончиться для купца, ставшего по необходимости воином, весьма плачевно. Однако, воспользовавшись выпавшим на море густым туманом, Каржавин ушел от английского судна и благополучно пристал к берегам Виргинии.
Несколько лет Федор Васильевич проводит в Америке. В вашингтонском Национальном архиве США хранится письмо Каржавина, датированное 15 июня 1777 года, в нем он предлагает свои услуги президенту Континентального конгресса Джону Хэнкоку в качестве переводчика с французского языка и латыни.
Часто путешествуя по стране, Каржавин вел путевые заметки, которые с интересом читаются и сегодня. Инициатор и организатор первых личных контактов россиян и американцев, автор нескольких книг на французском, он стоял у истоков российско-американских литературных связей. И хотя английский язык знал неважно, разницу между языком, на котором говорили англичане, и языком американских колонистов отметил и одним из первых предложил называть его англо-американским.
Известно, что в 1779 году, когда Каржавин жил в доме капитана Лапорта в Вильямсберге, главном городе Виргинии, он принимал активное участие в формировании на Мартинике и в Сан-Доминго французской воинской части из островитян. Не забывал при этом и о торговой деятельности.
Американское побережье контролировалось английскими каперами, но Каржавин решился еще раз испытать судьбу и отправился с грузом колониальных товаров на французскую Мартинику. На этот раз трюк не удался. Едва корабль отчаянного купца отплыл из порта Виргинии, как стал добычей английского капера. Каржавин лишился, по сути дела, всего своего состояния. Позднее он напишет: «Я потерял три года, два корабля и все, что имел в Новой Англии, более двадцати раз в течение этого времени я рисковал жизнью».
Впрочем, ему удалось попасть на Мартинику. Правда, у входа в гавань французскому кораблю пришлось пробиваться с боем через блокаду английских фрегатов.
Каржавин вновь попробовал стать американцем, вернувшись в Виргинию. Там у него образовался широкий круг знакомств, среди друзей был и Карло Беллини, профессор современных языков колледжа Уильяма и Мэри. Этот итало-американец был близок к Томасу Джефферсону. Вероятно, именно Беллини предложил Джефферсону использовать Каржавина на дипломатическом поприще. Сведений об этом новом повороте в судьбе Федора Васильевича мало. Известно только, что появился план отправления Каржавина конгрессом Соединенных Штатов со специальной дипломатической миссией в Санкт-Петербург.
Вот что писал Каржавин об этом проекте родителям в Россию: «Лет тому шесть или семь будет, как я жил на коште виргинского правительства месяцев шесть в Вильямсберге с намерением быть посланным к российской государыне от американского конгресса, с публичным характером, в то время как они отправляли доктора Франклина к королю французскому полномочным министром. Но обстоятельства военные, некоторые повороты в американских делах, памятование, что я был у Вас в немилости и страх российского министра Панина, ежели бы я, русский человек, послан был к своей государыне в публичном звании от иностранной короны и прочее, причинили мне предпочесть возвратиться на Мартинику на 74-пушечном французском корабле “Фандант”».
В общем, американского дипломата из Федора Васильевича не получилось. Он не горевал. Обосновался в Виргинии, которую уже неплохо знал. По его собственным словам, «напоследок пробравшись до Виргинии, докторствовал там, купечествовал и был переводчиком языка англо-американского при канцелярии консульства французского».
Занимался и фармацевтикой – не по призванию, а по необходимости. Он писал: «Помни, что ты больше ничего, как несчастный аптекарь, и вари свои лекарства для храбрых людей, которые отомстят твоим врагам, англичанам, за твое разорение».
Как известно, русский и в Америке русский. Каржавина остро тянуло домой. В конце концов, ему все-таки удалось прорваться сквозь Атлантику во Францию, куда он попал в разгар революционных событий 1789 года. Их быстрота и жестокость испугали Каржавина, и с паспортом, полученным от российского резидента в Париже, Федор Васильевич поспешил после долгих лет разлуки вернуться в Санкт-Петербург.
В 1797 году с подачи знаменитого архитектора Василия Баженова, своего давнего знакомого, Каржавин получил место переводчика в Коллегии иностранных дел. Прослужил на этом скромном посту (надворным советником стал лишь незадолго до смерти) до 28 марта 1812 года.
Скончался он скоропостижно. По одной из версий покончил с собой. Незадолго до смерти он напишет: «Я объехал три четверти света, видел пятую часть света, вам еще не известную… видел разные народы, знаю их обычаи, измерил глубины и пучины, иногда с риском для моей жизни, но все это было напрасно».
Его по праву можно назвать одним из наиболее ярких людей своего времени. Авантюрист? Не без того. Но вот какую до боли грустную характеристику он, печатавшийся под псевдонимом «Русский американец», дал сам себе незадолго до кончины: «Федор Каржавин, американский житель, парижский воспитанник, петербургский уроженец; в родине не свой, в сем мире чужой…»
