В 1948 году в Америке вышел знаменитый «Русский дневник» Джона Стейнбека
Константин Лежандр
В 1947 году американский писатель Джон Стейнбек еще не был лауреатом Нобелевской премии по литературе, которую он получил в 1962 году, а фоторепортер Роберт Капа еще не считался основоположником военной фотожурналистики и величайшим приключенческим фотографом в истории. Просто-напросто вместе они искали новую интересную тему для большого иллюстрированного репортажа и решили отправиться в путешествие по СССР. Впрочем, в Советский Союз, только что победивший во Второй мировой войне и напряженно залечивавший нанесенные ею страшные раны, их не приглашали, не звали. Это была со стороны американцев чистая журналистская импровизация, но она удалась. И как! На протяжении почти двух месяцев Стейнбек и Капа побывали в Москве, Сталинграде, Киеве, Тбилиси… Стейнбек записывал увиденное в блокнот, а Капа запечатлевал на фотопленку. Результатом поездки стал их знаменитый «Русский дневник», который вышел в Америке в 1948 году.
«Тысячи слов о России…»
В дождливый мартовский день 1947 года Стейнбек скучал в одиночестве за стойкой бара отеля «Бедфорд» на Сороковой улице Восточной стороны Нью-Йорка, когда туда вошел его старый товарищ, военный фотограф Роберт Капа. У обоих на тот момент была пауза и в работе, и в личной жизни – Стейнбек был с женой на грани развода. Друзья закурили, разговорились и принялись рассуждать о гражданских свободах, о различиях политических систем, заговорили и о том, что «осталось в мире такого, чем мог бы заняться честный человек либеральных взглядов». Наверное, в таких мужских беседах под зеленый бокал абсента – именно его пили коллеги в тот день – и рождаются самые смелые и необычные идеи.
«Мы принялись обсуждать, что может в этом мире сделать честный, свободомыслящий человек. Ежедневно в газетах появляются тысячи слов о России. О чем думает Сталин, что планирует русский генштаб, где дислоцированы русские войска, как идут эксперименты с атомной бомбой и управляемыми ракетами, – и все это пишут люди, которые в России не были, а их источники информации далеко не безупречны. И нам вдруг пришло в голову, что в России есть много такого, о чем вообще не пишут, и именно это интересовало нас больше всего. Что там люди носят? Что у них на ужин? Бывают ли там вечеринки? Что они едят? Как русские любят, как умирают? О чем они говорят? Танцуют, поют, играют ли они? Ходят ли их дети в школу? Нам показалось, что было бы неплохо выяснить это, сфотографировать и написать обо всем этом», – вспоминал потом Джон Стейнбек в «Русском дневнике».
Советский Союз – такая ли это закрытая страна, как о ней пишут в американской прессе? Сможет ли Капа, ранее снимавший в Копенгагене Льва Троцкого (эти снимки обошли весь мир), свободно работать с камерой в сталинском СССР?.. Стейнбек и Капа решили, что в случае, если их не пустят в страну, они напишут репортаж, как им не удалось осуществить задуманное. Ну а если пустят, тогда они выполнят задуманное: подготовят серию репортажей о жизни людей в Советском Союзе. Самых обычных – рабочих и крестьян, горожан и жителей деревни, студентов и стариков…
С этим замыслом друзья пришли в редакцию «Геральд трибюн» к Джорджу Корнишу, которому идея понравилась. Он обещал и деньги, и поддержку престижной газеты, издававшейся для американцев за границей. Оставалось только отправиться в советское генконсульство в Нью-Йорке. Стейнбеку дали визу на удивление быстро: сработало его писательское имя. Но никто и представить не мог, какой шквал закрытой дипломатической переписки через Атлантический океан вызовет его просьба. В советских компетентных инстанциях прекрасно осознавали, какой шум в прессе США вызвал бы отказ Стейнбеку в визе. Гадали в Москве и о другом: как использовать поездку западных журналистов в пропагандистских целях?
Кроме того, сама фигура Роберта Капы (урожденного Эндре Эрне Фридмана), полуфранцуза, полуамериканца и выходца из Австро-Венгрии, вызывала у советских чиновников немало вопросов.
В генконсульстве Стейнбеку сказали: «Зачем вам фотограф? В Советском Союзе хватает своих – наши фотографы снимут вам все, что пожелаете». Но автор «Гроздей гнева» товарища сдавать не собирался и настоял на своем.
Когда в США стало известно, что Стейнбек и Капа направляются в СССР, им пришлось выслушать множество мнений: «Вы же пропадете в Совдепии без вести, как только пересечете границу», «Видимо, у вас неплохие отношения с Кремлем, иначе бы вас в Россию не пустили. Ясное дело – вас купили», «Посадят вас в какую-нибудь ужасную тюрьму и будут пытать. Станут руки выкручивать и морить голодом…» Но Стейнбек и Капа «доброжелателей» не слушали, они хотели увидеть СССР своими глазами.
«Очень серьезный город»
Путь репортеров лежал через Стокгольм и Хельсинки, а оттуда через Ленинград в Москву. Из Стокгольма путешественники, как и было оговорено в редакции в Нью-Йорке, телеграфировали главе московского бюро «Геральд трибюн» Джозефу Ньюмену о времени своего приезда и попросили их встретить в аэропорту. В Хельсинки они пересели на советский самолет (на самом деле он был американским, полученным СССР по ленд-лизу в годы войны), поскольку ни один лайнер иностранных авиалиний тогда не летал в Советский Союз. В Ленинграде Стейнбек и Капа прошли таможенный контроль и вылетели в столицу, куда прибыли в конце июля 1947 года.
«Подрулив к новому большому и внушительному зданию аэропорта, мы пытались найти хоть какое-нибудь знакомое лицо, кого-то, кто мог нас встречать. Шел дождь. Мы вышли из самолета и собрали багаж под дождем: сильное чувство одиночества вдруг охватило нас. Никто нас не встречал. Ни одного знакомого лица. Мы не могли ничего спросить. У нас не было русских денег. Мы не знали, куда ехать. Рослые носильщики перенесли наши вещи к выходу из аэропорта и ждали, чтобы им заплатили, но платить нам было нечем. Мимо проезжали автобусы, и мы понимали, что не можем даже прочитать, куда они едут», – напишет Стейнбек в «Русском дневнике».
На выручку, к счастью, пришел дипкурьер французского посольства, случайно встреченный в аэропорту. Капа, много лет проработавший во Франции и снимавший, в частности, высадку союзников в Нормандии, стремительно познакомился с французом и завоевал его доверие. Он заплатил носильщикам, уже начавшим терять терпение, и отвез Стейнбека и Капу в гостиницу «Метрополь». По приезде в отель выяснилось, что Джо Ньюмена нет в Москве, он уехал в Ленинград на пушной аукцион. Значит, и телеграмму он вряд ли получил и ровным счетом ничего к приезду Стейнбека и Капы не подготовил. А может, и принципиально не пожелал помогать коллегам-конкурентам, сославшись на занятость.
«Гостиница “Метрополь” оказалась почти гранд-отелем с мраморными лестницами, красными коврами и большим позолоченным лифтом, иногда бегающим вверх-вниз. За конторкой там стояла женщина, которая говорила по-английски. Мы спросили, где наши номера, и она ответила, что никогда о нас не слышала. Так что не было у нас номеров», – вспоминает Стейнбек о первой встрече с советской столицей.
Роберт Капа, за многие годы своих репортерских скитаний по театрам военных действий привыкший и не к таким испытаниям, вполне мог бы примириться с суровой советской гостиничной действительностью, но отомстить Ньюмену за его наплевательское отношение к коллегам он счел необходимым. По требованию Капы в отместку Ньюмену путешественники поселились в его номере.
«На следующее утро мы позвонили в “Интурист”, организацию, которая занималась иностранцами. Выяснилось, что “Интурист” не желает иметь с нами дела, что мы для них просто не существуем и для нас нет номеров. Поэтому мы зашли в ВОКС (Всесоюзное общество культурной связи с заграницей). В ВОКСе нам сказали, что знали о нашем приезде, но даже не подозревали, что мы уже приехали. Они постараются достать для нас комнаты. Но это очень трудно, потому что все гостиницы в Москве постоянно переполнены. Потом мы вышли на воздух и побрели по улицам, – писал Джон Стейнбек. – Мы слышали о русской игре – назовем ее “русский гамбит”, – выиграть в которой редко кому удается. Она очень проста. Чиновник из государственного учреждения, с которым вы хотите встретиться, то болен, то его нет на месте, то он попал в больницу, то находится в отпуске. Это может продолжаться годами. А если вы переключитесь на другого человека, то его тоже не окажется в городе, или он попадет в больницу, или уедет в отпуск… И нет способа противостоять этому гамбиту. От него нет никакой защиты, единственный выход – расслабиться».
Что они и сделали, и все, на удивление, пошло как по маслу! В ВОКСе сняли американцам номера в гостинице «Савой». Одной из лучших в Москве, той самой, где несколько лет назад останавливались французские пилоты авиаполка «Нормандия – Неман». Повезло! Однако вскоре и все остальное для американцев встало на свои места: «Через улицу, на втором этаже, был виден человек, который заправлял чем-то вроде мастерской по ремонту фотоаппаратов, – отметил Стейнбек в дневнике. – Он долгие часы копался в оборудовании. Позже мы обнаружили, что по всем правилам игры, пока мы фотографировали его, этот “ мастер по ремонту фотоаппаратов” фотографировал нас».
Поутру американцев пригласили на встречу в ВОКС, чтобы обсудить планы. Стейнбека и Капу принял заместитель председателя правления ВОКСа Александр Караганов, который обещал им организовать интересное и насыщенное пребывание в СССР. Тут же журналистам предоставили молодую переводчицу Светлану Литвинову. Стейнбек и Капа прозвали ее Суит-Лана (от англ. sweet – милый).
«Это имя так очаровало нас, что мы решили поделиться им. Мы пробовали говорить Суит генерал Смит, Суит Гарри Трумэн, Суит Карри Чапмен Катт, но ни одно из них не привилось. В конце концов мы остановились на Суит Джо Ньюмене, и это стало его постоянным именем. С тех пор его и зовут Суит-Джо».
Из-за такого холодного приема Москва Стейнбеку не очень понравилась. Но времени он не терял, поездил по городу, посетил его музеи и сделал несколько заметок о московской жизни.
«Мы ужинали с Суит-Джо Ньюменом и Джоном Уокером из “Тайма” и спросили, заметили ли они, что люди здесь совсем не смеются, – написал Стейнбек в дневнике. – Они сказали, что заметили. И еще они добавили, что спустя некоторое время это отсутствие смеха заражает и тебя и ты сам становишься серьезным. Они показали нам номер советского юмористического журнала “Крокодил” и перевели некоторые шутки. Это были шутки не смешные, а острые, критические. Они не предназначены для смеха, и в них нет никакого веселья. Суит-Джо сказал, что в других городах все по-другому, и мы сами увидели это, когда поехали по стране. Смеются в деревнях на Украине, в степях, в Грузии, но Москва – очень серьезный город».
А вот и составленный будущим классиком американской литературы образ советской молодежи. В значительной степени – по итогам общения с переводчицей Светланой Литвиновой:
«От Суит-Ланы мы узнали, что советскую молодежь захлестнула волна нравственности. Это было что-то похожее на то, что происходило у нас в Штатах в провинциальных городишках поколение назад. Приличные девушки не ходят в ночные клубы. Приличные девушки не курят. Приличные девушки не красят губы и ногти. Приличные девушки одеваются консервативно. Приличные девушки не пьют. И еще приличные девушки очень осмотрительно себя ведут с парнями. У Суит-Ланы были такие высокие моральные принципы, что мы, в общем, никогда не считавшие себя очень аморальными, на ее фоне стали казаться себе весьма малопристойными».
Скорее всего, Стейнбек и Капа подозревали, что Литвинова следит за ними и отчитывается едва ли не каждый день в специальных органах. Спустя много лет после визита американцев в СССР Светлана признается в СМИ, что так оно и было и что ни одно событие не могло у них произойти без согласования в особых инстанциях. Еще она признается, что Джон Стейнбек ей очень понравился как мужчина…
Стейнбек в Москве уже был ранее. В 1936 году он приезжал сюда в командировку буквально на несколько дней. В «Русском дневнике» писатель описывает перемены, которые произошли с городом за прошедшее с его первого визита время: «Город стал гораздо чище, чем тогда. Многие улицы были вымыты и вымощены. За эти одиннадцать лет выросли сотни высоких новых жилых домов и новые мосты через Москва-реку, улицы расширяются, статуи на каждом шагу. Исчезли целые районы узких и грязных улочек старой Москвы, и на их месте выросли новые жилые кварталы и новые учреждения. Мы заметили также, что город приводят в порядок. Все дома стояли в лесах. Их заново красили, кое-где ремонтировали, ведь через несколько недель город справлял свое 800-летие, которое собирались празднично и торжественно отметить. Но несмотря на предпраздничную суматоху, люди на улицах выглядели усталыми. Женщины очень мало или совсем не пользовались косметикой, одежда была опрятной, но не очень нарядной. Большинство мужчин носило военную форму, хотя они уже не служили в армии. Их демобилизовали, и форма была единственной одеждой, которую они имели».
И где бы Стейнбек и Капа ни появлялись, повсюду их сопровождали портреты и скульптуры Сталина…
«Все в Советском Союзе происходит под пристальным взглядом гипсового, бронзового, нарисованного или вышитого сталинского ока. Его портрет висит не то что в каждом музее – в каждом зале музея. Его статуи установлены у фасадов каждого общественного здания. А его бюст – перед всеми аэропортами, железнодорожными вокзалами и автобусными станциями. Бюст Сталина стоит во всех школьных классах, а портрет часто висит прямо напротив бюста. В парках он сидит на гипсовой скамейке и обсуждает что-то с Лениным. Дети в школах вышивают его портрет. В магазинах продают миллионы и миллионы его изображений, и в каждом доме есть по крайней мере один его портрет».
Джон Стейнбек достаточно подробно описывает и посещение Музея Ленина: «Мне кажется, что в мире не найдется более задокументированной жизни. Ленин, по всей вероятности, ничего не выбрасывал. В залах и в застекленных витринах можно видеть его записки, чеки, дневники, манифесты, памфлеты; его карандаши и ручки, его галстуки, одежда – все здесь».
Стейнбека очень удивило, что во всем музее нельзя найти изображения Троцкого: «Троцкий, как учит русская история, перестал существовать и вообще никогда не существовал. Такой исторический подход нам непонятен. Это та история, которую хотелось бы иметь, а не та, что была на самом деле. Нет никакого сомнения в том, что Троцкий оказал огромное историческое влияние на русскую революцию».
Стейнбек с нетерпением ждал того момента, когда ему разрешат выехать в другие города. И вот это состоялось!
«Обувь – слишком большая роскошь»
6 августа Стейнбек и Капа вылетели в Киев. Вместо строгой Светланы Литвиновой в качестве переводчика и гида поехал маленький и трепетный Иван Хмарский, начальник американского отдела ВОКСа, над которым путешественники подшучивали всю поездку. Стейнбек в своей книге рассказывал, что очень часто планы Хмарского, по мнению писателя, хронического неудачника, срывались: то за ними не приходили заказанные машины, то не улетали самолеты, на которые заранее брались билеты. Американцы прозвали Хмарского «Кремлин гремлин». Дескать, злобный гном-гремлин, ненавидящий технику и вредящий людям ею пользующимся, мешает Хмарскому делать все как требовалось бы. На самом же деле нужные американцам встречи и поездки частенько срывались потому, что местное начальство перестраховывалось и не давало на них согласия.
И тем не менее Стейнбек напишет: «Украинцы все время улыбались. Они были веселее и спокойнее, чем люди, с которыми мы встречались в Москве. И открытости, и сердечности было больше. Мужчины – почти все – крупные блондины с серыми глазами… Я смотрел на женщин, которые шли по улице, как танцовщицы. У них легкая походка и красивая осанка».
Стейнбек и Капа – непременно в сопровождении – много гуляли по Киеву, осматривали город, точнее, его руины. Капа фотографировал развалины. На этот раз их гидом был Алексей Полторацкий – украинский писатель, прекрасно владеющий английским.
«Наверное, когда-то город был очень красив. Сейчас Киев почти весь в руинах. Здесь немцы показали, на что они способны. Все учреждения, все библиотеки, все театры, даже цирк – все разрушено, и не орудийным огнем, не в сражении, а огнем и взрывчаткой. Университет сожжен и разрушен, школы в руинах. Это было не сражение, а безумное уничтожение всех культурных заведений города и почти всех красивых зданий, которые были построены за последнюю тысячу лет», – напишет в «Русском дневнике» Джон Стейнбек.
Масштаб разорений, произведенных войной с фашистами, поразил американцев. Удивило их и восприятие искусства советскими людьми. В Киеве американцев повели в театр на спектакль «Гроза» Харьковского театра драмы по пьесе Александра Островского. Стейнбеку постановка показалась «странной и старомодной»: «Это был обыкновенный традиционный спектакль, и публике он понравился. Нам показалось странным, что люди в зале, познавшие настоящую трагедию, трагедию вторжения, смерти, разорения, могут быть так взволнованы из-за судьбы женщины, которой поцеловали руку в саду».
А на следующий день Стейнбека и Капу сводили в цирк. Там – как бы ненароком – они познакомились с известным драматургом Александром Корнейчуком. Тот с ходу принялся критиковать Америку за ядерную бомбу и просвещать гостей на счет всемерного прогресса в СССР. То ли Корнейчук внушал это иностранцам не столь убедительно, то ли он был настолько обаятельным, что Джон Стейнбек тут же подружился с киевским писателем. Они договорились о новой встрече… Больше они не виделись: вышестоящим ответственным товарищам очень не понравилось такое братание писателей с разных континентов.
А советский цирк Стейнбеку и Капе понравился, особенно – коверные, они же клоуны. Они изображали американцев: богатую даму из Чикаго и ее мужа-миллионера.
«То, как русские представляют себе богатую даму из Чикаго, поистине замечательно. Зрители посматривали и в нашу сторону: не обидит ли нас такая сатира, но было действительно смешно. Публика смеялась от души».
Цирк цирком, но главной задачей репортеров на Украине было все-таки посещение колхозов. 9 августа Стейнбека и Капу привезли в колхоз имени Шевченко. Он не относился к числу лучших, земли имел не самые хорошие, но до войны это была вполне зажиточная деревня с 362 домами. После разгрома немцев в деревне уцелели всего восемь домов. Но жизнь начала восстанавливаться, те, кто вернулся, построили новые дома. Сначала американцам показали огороды, где женщины и дети собирали огурцы.
«Людей поделили на две бригады, и они соревновались, кто больше соберет овощей. Женщины шли рядами по грядам, они смеялись, пели и перекликались. На них были длинные юбки, блузы и платки, и все были разуты, поскольку обувь пока еще слишком большая роскошь, чтобы работать в ней в поле. На детях были только штаны, и их маленькие тельца становились коричневыми под лучами летнего солнца. Фотокамеры Капы вызвали сенсацию. Женщины сначала кричали на него, потом стали поправлять платки и блузки – так, как это делают женщины во всем мире перед тем, как их начнут фотографировать…
Среди них была одна с обаятельным лицом и широкой улыбкой; ее-то Капа и выбрал для портрета. Она была очень остроумна. Она сказала:
– Я не только очень работящая, я уже дважды вдова, и многие мужчины теперь просто боятся меня. – И она потрясла огурцом перед объективом фотоаппарата Капы.
– Может, вы бы теперь вышли замуж за меня? – предложил Капа.
Она откинула голову назад и зашлась от смеха.
– Глядите на него! – сказала она Капе. – Если бы прежде чем создать мужчину, господь бог посоветовался с огурцом, на свете было бы меньше несчастных баб.
Все поле взорвалось от смеха».
Стейнбек писал, что крестьяне их с Капой «практически закормили до смерти». Для первого завтрака их будили… в три часа ночи! А к вечеру американцы едва стояли на ногах от переедания и водки. Вот как описывает это Джон Стейнбек: «…Нас пригласили к столу. Украинский борщ до того сытный, что им одним можно было наесться. Яичница с ветчиной, свежие помидоры и огурцы, нарезанный лук и горячие плоские ржаные лепешки с медом, фрукты, колбасы – все это поставили на стол сразу. Хозяин налил в стаканы водку с перцем – водка, которая настаивалась на горошках черного перца и переняла его аромат».
Через несколько дней Стейнбека и Капу повезли в другое хозяйство, на землю побогаче, не столь сильно разоренную немцами. Деревня располагалась на берегу озера, в нем купались, стирали. Дома, побеленные известью, с садами и огородами стояли на склонах пологих холмов. Вечером американцы отправились в местный клуб. Играл оркестр из трех музыкантов: «Девушки танцевали друг с другом. На них были яркие платья из набивных материй, на голове – цветные шелковые и шерстяные платки, но почти все были босоноги. Танцевали они лихо. Музыка играла быстро, барабан с тарелками отбивал ритм. У этих девушек была невероятная энергия. Весь день с самой зари они работали на полях, но стоило им лишь час после работы поспать, они готовы были танцевать всю ночь… Вокруг стояли парни и наблюдали.
Мы спросили одну девушку, почему она не танцует с парнями. Она ответила:
– Они подходят для женитьбы, но танцевать с ними – нажить себе неприятности, ведь их так мало пришло с войны. И потом, они такие робкие.
Она засмеялась и снова пошла танцевать».
Почти идиллия!.. И это притом, что на разоренной фашистами советской Украине в послевоенные годы был страшный голод. Люди умирали от недоедания, а тут роскошные застолья с варениками, борщом и пампушками. Нетрудно догадаться, что для Стейнбека и Капы власти умело разыграли спектакль.
«В сталинградских руинах теперь жили…»
После Киева Стейнбек и Капа отправились, опять же через Москву, в Сталинград. Поездка получилась тяжелой, можно сказать, не совсем удачной: американцев постоянно не пускали туда, куда они хотели попасть, где собирались снимать. Во всех запретах и накладках они, как уже повелось, винили гида Хмарского и его злого гнома-гремлина. Да и сам город, разрушенный во время боев с фашистами, отнюдь не способствовал улучшению настроения.
Когда путешественники прилетели на маленький аэродром, их никто не встретил. Хмарскому пришлось искать телефон и упорно звонить в Сталинград, чтобы прислали машину.
«Дорога в Сталинград была самой трудной из всех, что мы видели. От аэропорта до города было довольно далеко, и, если бы мы поехали по целине, это было бы сравнительно легче и нас бы не так трясло. Эта так называемая дорога была не что иное, как чередование выбоин и широких и глубоких луж. Нам приходилось держаться обеими руками, пока наш автобус кидало из стороны в сторону и когда он подпрыгивал на ухабах», – описывал эту поездку Стейнбек.
По окраинам Сталинграда возводились дома, но в самом городе не было почти ничего, кроме разрушенных зданий. Город был практически стерт с лица земли. На центральной площади лежали развалины того, что раньше являлось центральным универмагом – последний опорный пункт немцев после окружения. Американцев поселили в отремонтированной наспех гостинице «Интурист».
«Сталинград был большим городом с жилыми домами и квартирами, сейчас же ничего от этого не осталось, за исключением новых домов на окраинах, а ведь население города должно где-то жить. И люди живут в подвалах домов, в которых раньше были их квартиры. Мы могли увидеть из окон нашей комнаты, как из-за большой груды обломков появлялась девушка, поправляя прическу. Опрятно и чисто одетая, она пробиралась через сорняки, направляясь на работу, – напишет Джон Стейнбек. – Мы не могли себе представить, как им это удавалось. Как они, живя под землей, умели сохранять чистоту, гордость и женственность. Женщины выходили из своих укрытий и шли на рынок. На голове – белая косынка, в руке – корзинка для продуктов. Все это было странной и героической пародией на современную жизнь».
Из сталинградских руин больше не вели по врагу огонь, в сталинградских руинах теперь жили. И это поразило американцев.
«Прямо перед гостиницей, на месте, куда непосредственно выходили наши окна, была небольшая помойка, куда выбрасывали корки от дынь, кости, картофельные очистки и другой подобный мусор. Чуть дальше за этой помойкой был небольшой холмик, похожий на вход в норку суслика. Каждое раннее утро из этой норы выползала девочка. У нее были длинные босые ноги, тонкие и жилистые руки, а волосы были спутанными и грязными. Она казалась черной от скопившейся за несколько лет грязи. Но когда она поднимала лицо, это было самое красивое лицо, которое мы когда-либо видели».
Еще в составленных в Америке планах поездки Стейнбек и Капа решили непременно побывать на знаменитом Сталинградском тракторном заводе, где собирались танки под немецким обстрелом. Друзей-репортеров на завод пустили, но фотографировать категорически запретили.
«Мы подъехали к воротам, оттуда вышли двое охранников, посмотрели на фотооборудование, которое осталось у Капы в автобусе, вернулись, позвонили куда-то по телефону, и через секунду вышли еще охранники. Они посмотрели на наши камеры и стали звонить опять. Решение их было бесповоротным. Нам не разрешили даже вынести камеры из автобуса».
Оставалось только возвращаться на уставшем самолете даже без намека на теплоизоляцию – в жутком холоде! – в Москву… Чтобы оттуда отправиться… в рай!
«Мы не чувствовали себя чужими в Тифлисе»
«Где бы мы ни были в России, в Москве, на Украине, в Сталинграде, магическое слово “Грузия” возникало постоянно, – отметит Стейнбек в своем «Русском дневнике». – Люди, которые ни разу там не были и которые, возможно, не смогли бы туда поехать, говорили о Грузии с восхищением и страстным желанием туда попасть. Они говорили о грузинах, как о суперменах, как о знаменитых выпивохах, известных танцорах, прекрасных музыкантах, работниках и любовниках. И говорили они об этом месте на Кавказе у Черного моря просто как о втором рае».
Тбилиси (Стейнбек называет его Тифлисом, как город именовали до 1936 года) произвел на американцев прекрасное впечатление. Война до него не дошла.
«Жители Тифлиса лучше одеваются, лучше выглядят и кажутся более одухотворенными, чем люди, которых мы видели в России. Улицы кажутся веселыми и яркими. Люди красиво одеты, а женщины покрывают головы цветными платками. Мы не чувствовали себя чужими в Тифлисе, поскольку Тифлис принимает многих посетителей и привык к иностранцам, поэтому здесь мы выделялись не так, как в Киеве, и чувствовали себя почти как дома».
Американцам подготовили программу на славу: и торжественная служба в церкви, проводимая самим Католикосом-патриархом всея Грузии, и футбол между динамовцами Тбилиси и Киева, и чайная плантация под Батуми, и, конечно же, посещение дома Сталина в Гори.
«Во всей истории нет человека, кого бы так почитали при его жизни. То, что говорит Сталин, является для народа истиной, даже если это противоречит естественным законам. Его родина уже превратилась в место паломничества. Люди, посещавшие музей, пока мы там были, переговаривались шепотом и ходили на цыпочках».
Обилие впечатлений, встреч, разговоров… И бесконечные переезды.
«Мы хронически недосыпали, но не только это вымотало нас. Мы постоянно были на ногах, у нас не было возможности остановиться и хорошенько все обдумать. Фотоаппараты Капы щелкали, как новогодние хлопушки, и у него было уже много проявленной пленки. Мы все время осматривали что-то и постоянно собирались что-то осматривать», – напишет Стейнбек.
И больше всего Стейнбека напрягали беседы грузинских собеседников, особенно писателей, на высокие темы: о литературе, истории, искусстве… Этого американцы в СССР никак не ожидали.
«И снова, как и прежде, начались вопросы об американской литературе. И, как обычно, мы чувствовали себя ужасно неподготовленными. Если бы перед отъездом из Америки мы знали заранее, что нам будут задавать такие вопросы, то мы бы немножко подучились. Потом один из мужчин спросил нас, кого из грузин знают в Америке. Единственные, кого мы могли вспомнить, кроме хореографа Джорджа Баланчина, были три брата, женившиеся на американках, состояние которых исчисляется миллионами.
Они очень строги и возвышенны, эти грузинские писатели, и очень трудно сказать им, что хоть Сталин и может считать писателя инженером человеческих душ, в Америке писатель не считается инженером чего бы то ни было, его вообще еле терпят, и даже после того, как он умирает, работы его тихонечко откладывают, чтобы они полежали еще лет двадцать пять».
Заключительным событием стал торжественный прием в честь Стейнбека и Капы. Их подняли на фуникулере в ресторан, где был с видом на Куру накрыт стол на восемьдесят человек как минимум. Собрался весь интеллектуальный цвет республики: писатели, режиссеры, актеры, музыканты…
«Ужин начался, как и все подобные приемы, с официальных речей, но грузинская натура, грузинский дух не могли такого стерпеть, и все это моментально разрушилось, – напишет Стейнбек. – Просто народ этот не формальный, и у них не получается долго держаться напыщенно. Началось пение, пели соло и хором. Стали танцевать. Разливали вино. Капа не совсем грациозно станцевал своего любимого “казачка”, но замечательно уже то, что он вообще смог это сделать. Может, сон дал нам второе дыхание, может, немного помогло вино, и прием продлился далеко за полночь. Мы замечательно провели время, и прием, на который мы шли со страхом и неохотой, оказался превосходным».
Что и не удивительно! В первые послевоенные годы иностранцев в СССР почти всегда отправляли по тому же маршруту, и вояж заканчивался в Тбилиси или Баку. Кавказ, пожалуй, за исключением северной его части, практически не пострадал от сражений с фашистами. Горячие горцы были гостеприимными, вино текло рекой, звучали песни… Вишенка на торте – это всегда украшение, не правда ли?
«Мы рады тому, что побывали там…»
Столица СССР, куда вернулись американцы, готовилась к своему 800-летию.
«Москва пребывала в состоянии лихорадочной деятельности. Многочисленные бригады развешивали на зданиях гигантские плакаты и портреты национальных героев – целыми гектарами. По мостам протянули гирлянды электрических лампочек. Кремлевские стены, башни и даже зубцы стен тоже были украшены лампочками. Каждое общественное здание подсвечивалось прожекторами. На площадях были сооружены танцевальные площадки, а кое-где стояли маленькие киоски, похожие на сказочные русские домики, в которых собирались продавать сладости, мороженое и сувениры».
Друзья-репортеры побывали в Московском университете: «Студенты были похожи на наших. Они собирались в залах, смеялись, носились из класса в класс. Они ходили парами, юноша и девушка, как ходят и наши».
Американцев сводили и в Большой театр: «Это был самый замечательный балет, который мы только видели. Спектакль начинался в 7.30 и продолжался до начала двенадцатого. В нем принимало участие огромное количество действующих лиц. Коммерческий театр не может себе позволить содержать такой балет».
Посетили Стейнбек и Капа и Кремль: «У нас настолько испортилось настроение за два часа в этом царском жилье, что весь день мы не могли прийти в себя. А если всю жизнь тут провести! Во всяком случае, мы рады тому, что побывали там…»
В сентябре 1947 года Джон Стейнбек и Роберт Капа, полные сувениров и впечатлений, улетели из Москвы. Из их блокнотов и фотопленок вскоре родится «Русский дневник». Книга на все времена.
«Мы увидели, как и предполагали, что русские люди – тоже люди, и, как и все остальные, они очень хорошие. Те, с кем мы встречались, ненавидят войну, они стремятся к тому, чего хотят все: жить хорошо, в безопасности и мире. Мы знаем, что этот дневник не удовлетворит никого. Левые скажут, что он антирусский, правые – что он прорусский. Конечно, эти записки несколько поверхностны, а как же иначе? Мы не делаем никаких выводов, кроме того, что русские люди такие же, как и все другие люди на земле. Безусловно, найдутся среди них плохие, но хороших намного больше».
