Марина Соловьева, лауреат Международной литературной премии «Данко» 2025 года, любезно предоставила нам победивший на конкурсе рассказ
– Ну, нет, только не это! – заголосила я, увидев распределение на сестринскую практику после третьего курса. Я так настроилась попасть в хирургию, где все чувства станут острыми, как скальпель. С травмами, разрезанными животами, реанимацией, и была убита, обнаружив напротив своей фамилии всего лишь медицинский кабинет Дома престарелых…
– А чего ты так распереживалась? Там тихо, спокойно, как в склепе! – рядом довольно улыбалась однокурсница Ленка, крепко сжимая в руке направление на практику в нейрохирургию. – Научишься инъекции делать без нервов, никто не посмеет возражать и сопротивляться.
– Так давай махнемся! – не сдержалась я.
– Если честно, никто с тобой не махнется. Смирись! И находи плюсы в любой ситуации.
Именно с этим напутствием в голове я переступила порог Дома престарелых, сразу окунувшись в специфический многослойный запах хлорки, мочи и еще чего-то медицинского. Здесь все было как в замедленной съемке: шаркающие стариковские шаги местных обитателей, глухая невнятная речь и тишина, нарушаемая иногда звяканьем посуды или цоканьем каблуков персонала. Казалось, жизнь здесь еле теплится в замершем состоянии, а обитатели осознанно экономят энергию.
Уже через десять минут, переодетая в медицинский халат и проинструктированная румяной и неспешной медсестрой Валентиной Петровной, я разносила на специальном подносе лекарства. Здесь не любили слово «палата», откровенно отдающее больницей, у всех были свои комнаты.
Чтобы составить мнение о человеке, достаточно посмотреть, как он живет. Касается это всех без исключения, а в Доме престарелых, который все почему-то называли «пансионатом», особенно. В этом обилии старых вещей, заблудившихся во времени, я пыталась запомнить местных постояльцев. Вдыхала характерные «бабушкины» запахи, и уговаривала себя потерпеть.
Но вот, влетев на полных парах в очередную комнату, я буквально остолбенела от непохожести на все, что видела раньше. Светлое свободное пространство, никакого хлама, повсюду – белоснежные ажурные салфетки ручной работы. На столе буклированная скатерть нежного молочного цвета с увесистыми длинными кистями и покрывало похожего оттенка на крепкой деревянной кровати. И самое главное – совершенно другой запах, свежий и очень приятный. Я вдохнула поглубже и покрутила головой, ища хозяйку. На комоде стояла большая черно-белая фотография в серебристой рамке.
Молодые люди, элегантно одетые по моде далеких лет. Какая-то богемная тусовка артистов или художников, а может просто интересных и уверенных в себе людей. Лощеные мужчины, изящные женщины, красивые и вальяжные. Чувствуется непринужденность в каждом повороте головы, во взглядах и полунамеках жестов. Какие это годы?.. Двадцатые? Тридцатые? Все в белом. Нарочно или случайно? Напоминает финальную сцену исторического фильма. Темно-серая трава, черно-белое небо, светящееся яблоко солнца с четким контуром и выстреливающими лучами. Вдали старинное монументальное здание, как символ ушедшей эпохи, и легкая фигурка юной девушки на переднем плане. На секунду показалось, что я ощущаю свежесть воздуха и сочную прохладную зелень, и до меня издалека доносятся голоса и шутки усаживающихся перед камерой людей, а фотография начинает жить и играть разными цветами…
– Кто такая?.. Новенькая? – прервал мое созерцание шелестящий женский голос. – Добро пожаловать в безвременье!
Я резко обернулась, чуть не уронив поднос. Передо мной стояла миниатюрная женщина в длинном строгом платье цвета темного антрацита, идеально сочетающимся с густыми седыми волосами, собранными в высокий внушительный пучок. Сколько ей лет: семьдесят, восемьдесят или больше? Морщины почти отсутствовали, но кожа была настолько бледна и истончена, что просвечивали голубые венки.
– У вас тут так хорошо пахнет! – сказала я, не найдя других слов под пристальным вниманием бледно-голубых, словно выцветших от времени глаз.
– Это мыло, я его рассовала везде. Только оно перекрывает запах старости. Неужели не знала, что у старости есть специфический, несмываемый запах? – женщина села на стул напротив меня и испытующе замолчала, сплетя перед собой руки. А я почувствовала себя маленьким глупым мышонком, случайно оказавшимся рядом с опытной кошкой, соскучившейся по новым забавам.
– И с рухлядью я рассталась без сожаления по той же причине. Здесь считают, если обставишь комнату вещами из прошлой жизни, то будешь чувствовать себя как дома. Это глупости. Привязывание к старью – признак старости! – продолжила она в ответ на мое молчание. Сама не знаю, как долго тут пробуду. Сын постоянно просит вернуться. Остаюсь из собственного упрямства, не хочу мешать его жизни, – моя собеседница на секунду задумалась, а затем вдруг представилась: – Инесса Федоровна. Почти Арманд. Знаю, за глаза меня так и называют. Я тезка любовницы нашего великого вождя революции, когда-то призывавшей к «свободной любви». В Париже она основала всем известный журнал «Работница». Надеюсь, о нем-то хоть слышали?
Я торопливо покивала головой, реагируя то ли на фамилию известной революционерки, то ли на популярный журнал, и начала выкладывать на стол таблетки из нужной ячейки с номером комнаты.
– Какая интересная фотография! – уходя, я снова остановилась у комода.
– Одно из пожелтевших свидетельств моей судьбы. Как в любом парке по осени, так и в конце любой жизни: облетают последние листочки и оставляют голые беззащитные ветки. Мои все улетели, вот один остался. Рука не поднялась выбросить. Я ровесница века. Тут мне шестнадцать, и я счастлива. Еще все живы.
– А кто эти люди вокруг? – фотография меня захватила и не отпускала.
– Они из моего прошлого и ценны тем, что знали ту меня, которой, увы, давно не существует! – Инесса Федоровна подошла ближе. – Первая мировая война в разгаре. Кто-то вернулся с фронта, кому-то еще предстоит там побывать. Уже неспокойно, но они делают вид, будто все по-прежнему хорошо… Впереди революция, но в это мало кто верит.
– Вы актриса?
– Все мы немного актрисы. Заглядывай на чай, новое лицо, поболтаем! Да и устала я от бесконечных морщин и полинявших халатов.
Я быстро вошла в ритм и даже стала брать ночные дежурства. Был период отпусков и рабочих рук катастрофически не хватало.
Дом престарелых располагался на окраине города и имел собственный клочок земли, именуемый садом. Здесь, и правда, росли изогнутые от времени яблони, пышно цвели гортензии, а вдоль дорожек буйствовали лохматые рыжие бархатцы, годами осыпавшие семена прямо в землю. В саду гуляли, сидели на лавочках или дремали в креслах бывшие колхозники, учителя и домработницы, был даже один член Академии наук. Такая сборная солянка ровесников века из разных слоев общества, оказавшихся тут в финале пути и пытающихся найти точки соприкосновения, чтобы как-то организовать свою новую жизнь. В хорошую погоду постояльцы двух нижних этажей часто бывали в саду. Третий этаж этой возможности был лишен. Там находились нетранспортабельные пациенты, требующие повышенного ухода. Большинство из них пребывали в своем собственном мире и не контактировали с окружающими. Все помещения наверху называли исключительно палатами.
– Они же не живут там, а существуют. Один плюс – ближе к Богу. Мы никогда их не вылечим, но организмы поддерживаем, это факт. Так и получается: от смерти до жизни одна инъекция. Главное, что не наоборот! – Валентина Петровна весело наполняла большие стеклянные шприцы растворами витаминов и укладывала их на подносе, называя «снарядами с жизнеобеспечением». Мое дело – эти «снаряды» доставить до цели. Я летала по этажам и втыкала иголки в дряблые ягодицы благодарных пациентов, нарабатывая опыт.
Свободное время я проводила у Инессы Федоровны. Сначала забегала исключительно по медицинским делам, потом стала задерживаться, понимая, что уходить не хочется. Она сильно отличалась от остальных обитателей Дома, и меня как магнитом тянуло в эту комнату с салфетками-паутинками и свежим запахом мыла. К концу практики я знала истории почти всех персонажей с большой фотографии, была в курсе, кто кого любил, кто куда уехал после революции и даже, кто и как умер.
– Ты познаешь жизнь через мои рассказы про покидающую нас эпоху, а я подпитываюсь твоей неиссякаемой юной энергией! – любила повторять Инесса, ловко орудуя крючком.
– Почему Вы никогда не рассказываете про своего мужа?! – задала я давно мучавший вопрос.
– Вот он, усатый, с прожигающим насквозь взглядом, – Инесса ткнула пальцем в симпатичного мужчину, напомнившего мне Дениса Давыдова. – Ираклий, а для своих просто Ира, Ирочка. Влюбился в меня с первого взгляда, причем сделал это на пару со своим приятелем Феликсом. Он тоже тут, стоит с другой стороны от меня. Оба красавцы, из хороших семей, закружили меня так, что голову снесло. Гарцевали друг перед другом, ну и передо мной, конечно. А я, еще мало что понимавшая, чувствовала правила игры и уделяла внимание то одному, то другому, причем обязательно так, чтобы заинтересованные лица страдали. Они оба мне нравились. Ирочка – романтик, писавший стихи, утонченный ценитель прекрасного. Феликс – реалист, крепко стоял на ногах, понимал законы жизни. В итоге я предпочла Ираклия, и мы поженились. Детей долго не было, а потом родился Юрик, и с ним пришло новое ощущение счастья. Жизнь сосредоточилась вокруг сына. Все остальное стало неважным.
– А Феликс? Он смирился?
– Он тогда пропал надолго, а потом неожиданно появился в нашей жизни в роли нового директора большого НИИ, где мой Ирочка трудился с самого открытия. Радость встречи быстро омрачилась придирками. Феликс цеплялся к мелочам, подчеркивая некомпетентность Ираклия в разных вопросах, и заваливал работой. Супруг мой чересчур переживал, истязал себя, но молчал и продолжал вкалывать с утроенной энергией. В отсутствии противодействия Феликс все больше распускался. Он стал оскорблять мужа во всеуслышание. Мстил за ту свою неудачу, за обиду, засевшую глубоко внутри. Несправедливость происходящего понимали все. Ира хотел поговорить с Феликсом, но ждал подходящего момента. Ничего не менялось, и жизнь становилась невыносимой.
Ираклий после очередной бессонной ночи потерял сознание прямо в кабинете Феликса. Муж умер в машине скорой помощи по пути в больницу. Обширный инфаркт. Я никогда не сомневалась, что он не предаст и не оставит меня. Однако оставил. Одну, с маленьким сыном. Это случилось еще до войны. Я пыталась жаловаться, куда-то писать. Но ни один человек в институте не подтвердил, что моего мужа унижали, уничтожали каждый день, по сути – убивали. Все знали, но молчали. Такое было время, им нужно было работать и кормить свои семьи, а Ираклию было уже не помочь.
– А что Феликс?
– А Феликс возобновил свои попытки ухаживать за мной. Вел себя, словно ничего не произошло, и не было у него никогда друга. Шутил, блистал красноречием, говорил, что всю жизнь любил только меня и звал замуж, напрочь забыв про свою семью. Мой мир рассыпался. Да и тот страшный день отменить было невозможно. Я поставила точку, просто собрав в один день вещи и уехав в другой город, где предложили работу. Была уверена, что больше никогда его не увижу. Через какое-то время началась война. Голод, бомбежки, смерти близких, эвакуация. Тяжелейшее время. Я выжила потому, что рядом был Юрик. Ребенок без меня точно бы погиб.
– Не идет из головы Феликс! – я взяла фотографию. На меня с ухмылочкой смотрел франт в белом кителе. Светлые волнистые волосы, открытый лоб, глаза с прищуром, пижонская трость в руке. – Вы больше не виделись?
– Он выскакивал, как черт из табакерки, в самых неожиданных ситуациях на протяжении всей жизни. Судьба-злодейка любит пошутить. Лежит сейчас голубок на третьем этаже нашей богадельни. Голова-то соображает, а руки-ноги не двигаются. Такой вот бумеранг зла. Феликс всегда работал на высоких должностях и думал, это означает легкую старость. Увы, семья посчитала, что тут ему будет лучше. А им без него… Только я иногда и навещаю. Узнает. Ненавижу его, но хожу. Спросишь, зачем? Он – последняя ниточка, связывающая меня с прошлым. Мы все здесь будто бесполые, а благодаря ему я чувствую себя женщиной.
Я стала лихорадочно перебирать в голове образы лежачих пациентов третьего этажа, и мысли настойчиво возвращались к большому дряблому телу с остатками волос и тусклым взглядом полуприкрытых глаз…
– Мы рождаемся в муках и тяжело уходим. Легкую смерть надо заслужить. Тут многие об этом мечтают. Феликс удивительно долго живет в таком состоянии. Может, отчасти, благодаря мне? Я прихожу и просто смотрю ему в глаза. Выражение лица сразу становится страдальческим, будто ему больно. Оказывается, даже по ржавым проводам идет ток.
Практика заканчивалась, а уходить не хотелось. Я очень привязалась к Инессе, да и с коллективом нашла общий язык. Когда в последний рабочий день поступило предложение остаться на постоянной основе и брать пару дежурств в неделю, мое положительное решение всех только обрадовало. «Арманд» по этому поводу пригласила на чай с печеньками. Мы распахнули окно в сад и запустили в комнату божественный густой воздух, наполненный сладкими нотами душистого табака вперемешку с хвоей. Инесса бросила в заварку мяту, сушеные ягоды и добавила пару ложек меда.
– В моей семье всегда была традиция чаепития. Жили мы скромнее многих, – Инесса кивнула на фотографию, – к празднику могли позволить только батистовые платья, а не шерстяные. Мама была из дворян, ее сестры воспитывались в Смольном. Отец – скромный чиновник почтово-телеграфной конторы. После замужества мама потеряла дворянский титул и стала мещанкой. Это спасло семью в революцию. Я родилась при царе, видела Ленина, чуть не погибла на похоронах Сталина, пережила Хрущева с кукурузой, а потом и Брежнева. Вроде бы пора и честь знать. Но явился Горбачев с «ускорением» и снова любопытно стало, чем вся эта гонка закончится. Главное – не терять интерес к жизни. Это оберегает от слабоумия. А мне, между прочим, скоро 88. Эта дата наступит уже 1 января.
– Она нечаянно нагрянет! – улыбнулась я. – А 88, между прочим, знак бесконечности!
– Или конечности! Думаешь, возраст приходит неожиданно? Бац и ты на выселках времени?! Нет, он отвоевывает территорию по шажочку, наступает на мягких лапах так, что долго не понимаешь происходящих изменений.
– Это как? – я поставила на стол чашку с ароматным чаем.
– Ну, по молодости лет ты уверена, что старость тебе не грозит. Действительно, до нее нужно еще добраться, а повезет, увы, далеко не всем. Я хорошо помню момент, когда, сидя на заднем сиденье автомобиля, неожиданно увидела в зеркале плотный мышечный тяж на своей шее, появившийся при повороте головы. Я вздрогнула, сделала легкое движение назад и тяж пропал. Повернула голову, он опять появился. На осмысление ушел день. Я перестала резко поворачивать голову. На какое-то время помогло. Шея – главный предатель женского возраста, при каждом взгляде в зеркало я это осознавала. Потом поймала себя на мысли, что присела на корточки не как обычно, а неуклюже, враскорячку. Так делала когда-то моя бабушка, вызывая улыбку сожаления. Я тут же вскочила, сделала двадцать активных приседаний, доказывая себе, что все могу. А потом, через какое-то время, снова присела как бабуля, – Инесса грустно улыбнулась. – Эти изменения сразу бросаются в глаза окружающим, а самой труднее понять, что стареешь. Ты же видишь себя в зеркале каждый день. Вроде бы все та же, но почему-то назвали не девушкой, как обычно, а женщиной и вдруг поинтересовались пенсионным удостоверением.
– Клянусь, что не буду принимать такую ерунду близко к сердцу, – резво заявила я.
– Даже когда впервые проснешься от собственного храпа? Это будет как удар под дых, уверяю! А что скажешь про новый, едва уловимый запах тлена, от которого нет спасения? А он тоже обязательно появится. Я спокойнее перенесла, когда руки стали непривычно худыми, напомнив карту местности, а может, моей жизни, с венами-реками и пятнистыми возвышенностями. Их можно скрыть под перчатками, а шею под шарфом. Так и спасалась первое время, уставая объяснять, почему в любую погоду шарф и перчатки. Странное ощущение, когда энергия еще плещет, а тело начинает подводить, напоминая дряхлое дерево – обязательно поселится какая-нибудь гадость, потихоньку превращая его в труху. Затем что-то сломалось в сознании, надоело скрывать возраст. А может быть, пришло понимание бесполезности смешных попыток закамуфлировать старость? Пропало желание непременно всем нравиться, появилась свобода, которой раньше не было. Приоритеты поменялись. Теперь для меня главное, чтоб ничего не болело, и голова работала. Хотя неведение и уход в собственный мир – тоже вариант.
– Самое сложное, наверное, терять близких? – мне очень хотелось, чтобы наш разговор не заканчивался как можно дольше.
– Не только. Уходят друзья, причем, не обязательно умирают. Они просто растворяются или перестают общаться, часто без причины. Думаешь, только на лице залегают морщины? В душе тоже. От каждой потери – новый след. Даже от смерти артистов и известных людей, кого лично не знала, ведь они тоже часть твоей жизни. Так уходит эпоха и ты вместе с ней. Мне иногда кажется, что все мы, собранные под этой крышей, давно умерли, но там, наверху, запамятовали нас отсюда забрать.
– Здесь у вас нет подруг?
– Понимаешь, старость – это больше про одиночество. Да и с кем тут общаться? С соседками? Одна каждому родственнику свою квартиру обещает и ежемесячно завещание с одного на другого переписывает, чтобы не расслаблялись. Другая без конца пытается завалить меня местными сплетнями. Третья в одном платье полгода ходит. У большинства настоящая коррозия головного мозга. – Она взяла в руки вязание и замелькала крючком, ловко перекидывая нитку. – Запомни, пока у тебя есть мечты и планы, ты не безнадежна. Если честно, я сама совсем недавно перестала считать, что у меня еще все впереди. Смешно?
– Как у вас здорово получается орудовать крючком! – я и не думала смеяться.
– Считаешь, мне сильно нравится вязание этих бесконечных мещанских салфеток? Тренирую мелкую моторику, борюсь с артритом!
По голосу Инессы я поняла, что этот разговор ей надоел.
На своем посту Валентина Петровна сосредоточенно раскладывала таблетки по ячейкам.
– А кто соседки у «Арманд»? – поинтересовалась я.
– Слева – иногда разыгрывает деменцию, ей под восемьдесят. Справа – покрепче и помоложе, той семьдесят семь. Напротив – с первыми признаками умственного упадка, хотя ей всего семьдесят пять.
– Какой-то здесь безымянный мир. Вот почему, говоря про стариков, называют исключительно их возраст? Никому уже не важно, кем этот человек был в прошлом: врачом, военным или научным сотрудником, хорошо хоть есть таблички с фамилией на двери.
– Много разглагольствуешь! Вперед и с песней! – Петровна вручила мне поднос с таблетками и подмигнула.
Я посмотрелась в зеркало и улыбнулась своему отражению. Интересно, сколько пройдет времени, прежде чем оно перестанет меня радовать?
Осень вступила в свои права, бесстыдно срывая последние листья и проливая нескончаемые дожди. Среди оголенных веток ярко сигналили ягоды рябины, обещавшие сохраниться до зимы. Я закрутилась в институте, сдавая все навалившиеся зачеты, и даже вынуждена была отдать несколько своих дежурств. Меня не было в Доме недели три, не меньше.
– А я тебя ждала. Представляешь, даже забыла, как это делается! – Инесса привстала при моем появлении. Я достала вафельный тортик и баночку маминого инжирного варенья:
– Кушать подано!
– Так странно, получается, что в последнее время ты мой самый лучший собеседник!
– Да так себе я собеседник! Сложности с учебой и с личной жизнью полный кавардак. Влюбляюсь в кого не следует, а в кого следует – совсем не влюбляюсь. Вот опять запуталась. Все понимаю, а сделать ничего не могу. Рядом со мной крутится умный и правильный, заботливый, почти идеальный. Но… не мой.
– А тебе нравится, конечно, другой? Плохой? И никто не поддерживает, все пытаются открыть глаза? Это нормально. Хорошие девочки всегда любят хулиганов. Отстранись от ситуации, не форсируй и не торопись с выбором. Ответ сам придет. Твое найдет тебя. И не важно, что об этом думают другие.
Я кивнула и решила перевести тему.
– А какой ваш сын? Вы никогда не рассказываете про него. Почему он вас совсем не навещает? – этот вопрос давно меня волновал.
– Капризничает! – Инесса подошла к окну и отвернулась. Тяжелые косматые тучи затягивали небо. Вдали раздавались первые глухие раскаты грома. – Мы всегда были вместе, просто не разлей вода, а в восемнадцать Юрик влюбился. Девочка была прелестна и чем-то напоминала меня в нежном возрасте. Они очень подходили друг другу, Юленька и Юрочка, еще совсем дети, но с непреодолимым желанием срочно пожениться. Я не стала препятствовать. Сын метался между мной и Юлей, пытаясь разделить свою радость с нами обеими и со всеми вокруг. Он очень беспокоился обо мне, вдруг почувствую себя одинокой и покинутой. Сама не знаю зачем я, поддавшись на его уговоры, отправилась с молодыми в свадебное путешествие. Послевоенное время, август пятидесятого года. Мы все так соскучились по красоте, отдыху и легкости бытия. Ребята выбрали Ригу, а я там никогда не была. Потянуло. Советская Латвия с вечным налетом заграницы. Отпуск уже подходил к концу, когда Юрик потащил нас на популярную прогулку по реке. Свежий воздух, отличное настроение, недавно отреставрированный пароходик и забытое ощущение покоя…
Мы возвращались, когда заметили народ на набережной. Люди ждали следующего рейса. Их было необычайно много. Кораблик еще толком не причалил, когда толпа ринулась, не дав нам сойти на берег. Люди лезли со всех сторон, штурмуя судно, прыгая прямо с набережной на вторую палубу. Капитан срывал голос, пароход раскачивался, все перебегали с одного борта на другой, только усиливая колебания. Вдруг судно стало неуправляемым и его понесло. Пароход тонул, началась паника, и пассажиры стали прыгать в воду. Кто-то сильно толкнул меня. В воде оказалась и Юленька. Мы барахтались среди обезумевших тонущих людей, в тридцати метрах друг от друга, между пароходом и отвесной набережной. Шансов подняться не было. Юрик, отвоевавший у кого-то спасательный круг, бегал по палубе, не понимая, кому же из нас его кинуть, кого спасти: жену или мать. Мать или жену? Круг был один, а нас двое, и мы обе тонули. Мощный бросок. Юрик выбрал Юлю и спас ее. – Инесса замолчала, а по окнам застучали звонкие капли дождя. Я тоже молчала, пытаясь переварить услышанное. – Мужчина рядом со мной крикнул: надо плыть дальше от давки. Это и спасло. Меня вытащили ребята-студенты, связавшие свои пояса в одну длинную веревку… Было много погибших. Их разложили на траву, на лавочки, везде.
Дождь ослабил свой напор и оставлял на стекле волнистые слезные дорожки. Я смотрела на маленькую фигурку у окна и понимала, что любые слова излишни.
– Мы остались живы. А внутри… будто умерли. Не смогли забыть тот бросок спасательного круга, ни я, ни Юрик. Только Юленька этот эпизод скоро выкинула из головы, а через пару лет и Юрика из своей жизни, променяв на большого человека со связями и собственной квартирой в центре Москвы.
– Вы так и не простили сына? – выдохнула я.
– Давно простила. Он сам себя простить не смог. Замкнулся, долгое время учительствовал в деревне, потом пробовал писать и мотался по стране журналистом. Когда Юра все-таки вернулся домой, я перебралась сюда, чтобы не мешать.
В преддверии Нового года пансионат оживился. Появились рисунки на окнах, снежинки из цветной бумаги и елка в холле у телевизора. Дееспособная часть женского населения подкрасила свои седины в фиолетовый цвет, и это придало очарования предпраздничной суете. Все готовились к главной ночи года.
– Начинаю атаковать старость! – сообщила Инесса, примеряя перед зеркалом роскошную золотистую шаль. Ее безупречно белые волосы были подобраны и уложены, глаза и губы слегка подкрашены, праздничное платье дореволюционного фасона сидело как влитое.
– Я думала, вы тоже будете Виолеттой, как все.
– Ну уж нет, увольте! Я снежинка не серийного производства. В прошлом году у них была мода на краску Кастеллани. Такой жуткий лекарственный раствор бордового цвета со специфическим запахом. И кому только в голову пришло?! Потом полгода волосы отмыть не могли, вместе с простынями и наволочками! – Инесса Федоровна улыбалась, ее глаза сияли, словно их протерли от пыли. – Я вот что решила: поговорю сегодня с Феликсом, сделаю ему сюрприз. Устала я бороться с внутренними демонами. Научусь прощать. Столько воды утекло, а я все… Хочу еще и с сыном связаться. Сделаю подарок себе на день рождения!
После праздника в институте начиналась сессия, и в моем рабочем графике это учли. Но неожиданно позвонила Петровна, умолявшая выйти на дежурство с ней в паре уже в ближайший день:
– Спасай, будет проверка СЭС, нужно подготовиться. Ты поработаешь с пациентами, а я – с документацией. У нас аврал!
Отказать я, конечно, не могла.
Согнутая Валентина Петровна в очках на кончике носа нависла над столом с горой журналов, по порядку открывая их и что-то сосредоточенно отмечая. Она взмахом руки указала на заждавшиеся меня капельницы и снова уткнулась в бумаги. Я достала из сумки изящную брошку с изображением белой лилии, приготовленную для Инессы, и отправилась поздравлять. Мне было чем поделиться. Личная жизнь стала налаживаться, лишь только я последовала ее совету.
Дверь в комнату нараспашку. Ни вещей, ни кружевных салфеток, ни мыла. Ничего. Только зияющий черной пустотой шкаф, свернутый на кровати матрас, да санитарка, машущая шваброй по полу.
– Во сне ушла, не мучилась. Такую смерть заслужить надо… – бормотала она под нос.
За окном белой стеной шел снег. В комнате было холодно от распахнутой настежь форточки и пахло хлоркой. В мусорном ведре лежала старая помятая фотография, на которой привычно улыбалась юная Инесса, ухмылялся Феликс, замер в размышлениях Ираклий. Молодые, красивые, все в белом. Я взяла ее дрожащей рукой и тихо вышла.
– Где ты болтаешься? – подала недовольный голос Петровна.
– Сыну сообщили про Инессу Федоровну? – я никак не могла прийти в себя.
– Да он же лет пять назад умер от инфаркта. Только она никак принимать не хотела. Все. Работать! Главное – от СЭС отбиться. А старики умирали и умирать будут. Это жизнь. Все мы рано или поздно станем багульником на склонах. И то, если повезет… Бери капельницы и начинай работать!
На третьем этаже в своей палате, откинувшись назад на заботливо подоткнутые подушки, сидел Феликс и неуклюже, но самостоятельно ел кашу.
– Надо же, столько времени лежал – и вдруг такое неожиданное улучшение. Не зря, значит, лечим! – Рядом появилась заведующая.
– Не зря, – я грустно улыбнулась.
На тумбочке у кровати лежали белоснежные салфетки тонкой ажурной вязки и кусок лавандового мыла. Я принесла старую фотографию и поставила ее тут же рядом, а на следующий день написала заявление об уходе.
