200 лет назад родился Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин, самый мрачный и, быть может, самый остроумный классик Золотого века русской литературы
Арсений Замостьянов, заместитель главного редактора журнала «Историк»
Его проза похожа на портреты писателя. Хмурого, напряженного, с затаенной думой, которая, кажется, через секунду может взорвать и автора, и окружающее пространство. Таким его запечатлела и кисть Ивана Крамского, и объективы фотографов. Сатира и даже шутки у Салтыкова рождались из мрака раненой души.
По биографии Салтыкова-Щедрина можно изучать психологию. Детские травмы, страхи, комплексы – все это было. Властная мать, безоглядно преданная накопительству. Этот образ преследовал его всю жизнь, вплоть до закатного предсмертного романа «Пошехонская старина».
Воспитание сатирика
Потомок древнего рода Михаил Салтыков (тогда еще не Щедрин) появился на свет в родовом имении отца – в селе Спас-Угол, что в Тверской губернии. Он пришел, когда в России жаждали язвительной, смелой сатиры – над государственными порядками, над основами основ. Слишком уж надоело людям патриархальное благолепие с лицемерной изнанкой бюрократического невежества…
Его первым учителем стал крепостной Павел Соколов – талантливый живописец и, судя по всему, способный педагог. Это нетрудно доказать. В 10 лет Салтыков покинул родительскую усадьбу, переехал в Москву и поступил в Дворянский институт, и там сразу оказался одним из лучших учеников. Многообещающего отрока приняли на казенный кошт в знаменитый Царскосельский лицей. В то время он мало чем напоминал идеальный питомник талантов. «Дней Александровых прекрасное начало», а вместе с ним и пушкинская эпоха давно канули в Лету. Салтыков постоянно получал нарекания за дерзкое поведение, за курение… Но он писал стихи – и снискал в лицее лавры нового Пушкина. Однокашники за это уважали, а преподаватели – не давали поблажек. Он окончил лицей без отличия. И чин получил скромный – коллежского секретаря.
Все это не обещало блистательной карьеры. Михаил Евграфович поступил в военное министерство. Но главным его увлечением к тому времени стала литература. Причем, стихи он бросил писать, едва перешагнув порог лицея. Его влекли критика и проза. Молодой столоначальник увлекался социалистами, хаживал (хотя очень недолго!) в кружок Петрашевского и сочинял правдолюбивые повести.
Публикация первых сатирических повестей Салтыкова совпала с очередной революцией во Франции. Да и по всей Европе в 1848 году прокатилась волна мятежей. Звездой первой величины он стал, когда студенты начали зачитываться повестью «Запутанное дело». Это вызвало напряжение в правительственных кругах, напуганных французской суматохой. А Салтыков тогда, в 1848 году, считал поддержку революции священным делом для каждого просвещенного человека. Его непосредственный начальник, колоритный генерал Александр Чернышев, прогневался не на шутку, и бойкого литератора арестовали, а потом сослали в Вятку без права проживать в столицах. Там он стал советником при губернаторе. Постепенно – с годами – Салтыкову, которого несколько раз переводили из губернии в губернию, удалось сделать карьеру: он стал вице-губернатором, достиг чина, равнозначного генеральскому. Правда, при этом (редчайший случай для таких должностей!) не имел орденов: награждать его побаивались и даже, на всякий случай, именовали «вице-Робеспьером». Всей России он стал известен под псевдонимом «надворный советник Н. Щедрин» после публикации «Губернских очерков». Будучи чиновником, он досконально изучил работу государственного аппарата и познал Россию. Словом, получил карт-бланш для создания широкой сатирической панорамы. Даже император Александр II не без интереса читал его едкие очерки и оценивал благосклонно. Хотя Щедрин всегда писал на грани крамолы, а часто и за гранью. Слишком многое его не устраивало: и пережитки крепостного права, и идеологическое всевластие Церкви, и казнокрадство. Цензоры относились к его «благонамеренным речам» строже, чем император, но Щедрин умел преодолевать препоны.
Он совмещал литературу с чиновничьей службой больше двадцати лет. Это было мукой. Салтыков ненавидел свою службу, а Щедрин по ночам слагал про нее сатирические страницы. Последние годы службы он провел в Пензе на должности управляющего казенной палатой. Следил за финансами, выводил на чистую воду мздоимцев. Но видел, насколько это бессмысленное дело, потому что в сложившейся системе рука руку моет. Уж лучше писать – как можно честнее.
Когда Салтыков сумел оставить государственную службу и посвятить себя работе в журнале «Отечественные записки» – это было настоящее счастье. Редактором он слыл кропотливым, каких свет не видывал. Читал все рукописи, поступавшие в редакцию, непременно просматривал корректуры, демонстрируя системность, свойственную добросовестным чиновникам.
В гротескном мире
От очерков он перешел к романам. Превратился в русского Рабле… Мир, который открывался ему, был не столь смешон, сколь страшен, как страшен один из главных героев Щедрина – Порфирий Головлев, которого прозвали Иудушкой. Он и вор, и ханжа, и чудовищный демагог, и убийца, и психопат. «Одною рукою Богу молится, другою делает всякие кляузы». Считается, что в этом отвратительном герое романа «Господа Головлевы» Щедрин вывел родного брата, с которым не ладил. Он трудно сходился с людьми, бывал обидчив. И, в общем, по характеру чем-то сам напоминал не самых симпатичных героев своих романов.
Один из его ключевых сатирических романов – «История одного города». Щедрин давненько подозревал, что историки приукрашивают прошлое, пишут только о победах и счастливых преобразованиях. А история – она, как огромная лужа, в которой отражаются сумасбродность начальства и нищета несчастных обывателей. И название для города, который символизирует Россию, он придумал соответствующее – Глупов. Там есть несколько любопытных пародий не только на консерваторов, но и на реформаторов и прожектеров у власти. Главными принципами, на которых зиждется Глупов, Щедрин считал произвол и беззаконие. А смиренный народ готов был принять любую, самую нелепую инициативу начальства. Ибо, по словам Щедрина, у нас постоянно путают «Отечество и Ваше превосходительство». Это карикатура, гротеск. Но многое в «Истории одного города» слишком отчетливо напоминало действительность. Там можно найти даже шарж на будущих российских правителей – даже таких, как Михаил Горбачев с его округлыми речами и безоглядной «Перестройкой». Щедрин обладал даром предвидения – правда, нужно учесть, что едкие прогнозы всегда точнее сбываются.
Как ни странно, роман не запретили. Цензура сочла его просто фантастической шуткой, не до конца разглядела самые злые намеки писателя. Зато революционная молодежь – например, Владимир Ульянов – полюбила эту книгу и часто ее цитировала. А сейчас это просто классика жанра.
А какую точную карикатуру на перепуганных либералов он развернул в романе «Современная идиллия», памятный многим по спектаклю «Балалайкин и Ко»!
При первом знакомстве с Салтыковым чувствовалось: это прирожденный сатирик. Сарказм стал для него образом жизни. Современники замечали его привычку все видеть в темном цвете. По воспоминаниям писательницы Авдотьи Панаевой, как-то в разговоре с Николаем Некрасовым он дал такую оценку петербуржцам: «Куда ни пойдешь – видишь одни морды, на которые так и хочется харкнуть! Тупоумие, прилизанная мелочная подлость или раздраженная бычачья свирепость. Я даже обрадовался вчера, ужиная у Бореля, такое каторжное рыло сидело против меня, но все-таки видно, что мозги у него работают хотя бы на то, чтобы прирезать кого-нибудь и обокрасть.
– Разве не те же лица вы видите и в провинции? – возразил Некрасов.
– Нет, там жизнь превращает людей в вяленых судаков! – отвечал Салтыков».
Писателя не раз упрекали в том, что он видит русскую жизнь лишь в мрачных тонах. Доходило до обвинений в ненависти к родной стране. Он отвечал, что ненавидит только порок. «Я люблю Россию до боли сердечной и даже не могу помыслить себя где-либо, кроме России», – это не только фигура речи, Салтыков-Щедрин действительно не представлял себя вне Отечества, а за рубежом впадал в сплин.
«Народный меткий слог»
Он писал не без самобичевания: «Моя манера писать есть манера рабья. Она состоит в том, что писатель, берясь за перо, не столько озабочен предметом предстоящей работы, сколько обдумыванием способов проведения его в среду читателей. Еще древний Езоп занимался таким обдумыванием, а за ним и множество других шло по его следам». Тактика понятная: обманывая цензуру, сатирик был вынужден придумывать аллегорические сюжеты, прибегать к иносказаниям, к эзопову языку. Но именно так оттачивалось перо сатирика, который не мог прямолинейно бичевать пороки, но должен был изобретать аллегорические сюжеты и неординарных героев.
Его язык – смесь канцелярщины, церковного возвышенного стиля и простонародной брани – удивительно гибок. От серьезного повествования он легко переходил к пародии. Не зря Лев Толстой отмечал его «чисто народный меткий слог». «Равнина еще цепенеет, но среди глубокого безмолвия ночи под снежною пеленою уже слышится говор пробуждающихся ручьев. В оврагах и ложбинах этот говор принимает размеры глухого гула и предостерегает путника, что дорога в этом месте изрыта зажорами. Но лес еще молчит, придавленный инеем». Это тоже Салтыков-Щедрин. Он, представьте, бывал и поэтом в прозе. И художником. Это ощущается не только в щедринских пейзажах, но и в веселых пассажах: «везде жужжат мириады пчел, которые, как чиновники перед реформой, спешат добрать последние взятки».
Он вдохновенно изобретал новые слова, вызывавшие комический эффект. «Белибердоносец», «душедрянстововать», «рылобитие» — когда мы встречаем эти термины, сразу настраиваемся на нужный лад и готовы живо воспринимать иронию, фантастику, гротеск. Некоторые слова, придуманные Щедриным, навсегда вошли в нашу речь. Например, «головотяпство», «злопыхатель» или «мягкотелый». А уж сколько афоризмов принадлежит великому острослову! Недаром именно ему принято приписывать все колкие высказывания о чиновничестве и коленопреклоненном чинопочитании. Об этих фразах трудно не сказать: как будто сегодня написано. Этот эффект сохранится и в будущем, будьте покойны. Приведу лишь несколько примеров. «Для того, чтобы воровать с успехом, нужно обладать только проворством и жадностью. Жадность в особенности необходима, потому что за малую кражу можно попасть под суд». Или: «Чего-то хотелось: не то конституций, не то севрюжины с хреном, не то кого-нибудь ободрать». Дальше. «Во всех странах железные дороги для передвижений служат, а у нас, сверх того, и для воровства. Во всех странах банки для оплодотворения основываются, а у нас, сверх того, и для воровства». Когда редактор «Вестника Европы» пожаловался Салтыкову, что за 100 рублей ему дали в Париже всего лишь 213 франков, сатирик ответил: «Это еще ничего, а скоро вам за 100 рублей в морду будут давать». И еще – «У нас нет середины: либо в рыло, либо ручку пожалуйте!», «Российская власть должна держать свой народ в состоянии постоянного изумления», «Когда и какой бюрократ не был убежден, что Россия есть пирог, к которому можно свободно подходить и закусывать?» Да и употреблять выражение «Чего изволите?» как характеристику личности первым стал именно Салтыков.
Не выморочное наследие
Сатирик, увлеченный социальными теориями, не всегда писал изящно. Многие его фельетоны и романы откровенно публицистичны. Там неизменно встречаются остроумные и язвительные мысли, даже крылатые выражения, но порой не хватает литературного блеска. Самое печальное, что наибольшие неприятности ему принесла книга, которая написана действительно блистательно. Это «Сказки». Помните? «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил», «Премудрый пескарь», «Дикий барин», «Пропала совесть»… Эти мудрые истории и написаны очень гармонично, поэтично, с легкой пародией на фольклор. И – нелицеприятные по отношению к нашим порокам, да и к государственной машине. Неудивительно, в них увидели опасные разрушительные тенденции. Полностью опубликовать этот сборник Щедрину так и не удалось.
А от сказки «Пропала совесть», думается, не отказались бы ни Лев Толстой, ни Достоевский, приди им в голову такая идея. Это притча, которая притворяется сатирой. Печальная, но и светлая. Совесть взывает к нам: «отыщи ты мне маленькое русское дитя, раствори ты передо мной его сердце чистое и схорони меня в нем! авось он меня, неповинный младенец, приютит и выхолит, авось он меня в меру возраста своего произведет, да и в люди потом со мной выйдет – не погнушается… И исчезнут тогда все неправды».
Подобно Сократу, он верил в божественную суть совести, которая способна преобразить мир. Без налета мистики, над которой Михаил Евграфович всегда посмеивался.
В своем последнем романе Салтыков-Щедрин постарался восстановить картины детства, рассказав о жизни провинциальных помещиков и крестьян в дореформенные времена через судьбу дворянина Никанора Затрапезного. Сатирик писал «Пошехонскую старину», лишившись работы в журнале и с головой погрузившись в воспоминания. В романе есть гротескные эпизоды, но по интонации и размаху повествования это основательная хроника. С прежним Щедриным роман роднят обличительные мотивы, но метких щедринских «издевок» стало меньше. Писателю как будто наскучило высмеивать тех, кого он ненавидел. В этой невеселой книге писатель задумал раскрыть суть рабства не только в окрестностях реки Шехоны (в наше время это – на рубежах Ярославской и Вологодской областей). Это обобщенная панорама глубинной, отдаленной от столиц, крепостнической России.
О династии Затрапезных он пишет так: «В пограничных городах и крепостях не сидели, побед и одолений не одерживали, кресты целовали по чистой совести, кому прикажут, беспрекословно». Они подчинялись вышестоящим феодалам, а крестьяне – им. Так и повелось. В колоритной галерее героев романа выделяется лакей Конон – прирожденный раб. У него на все барские решения единственный ответ: «Воля ваша». Сомневаться, да и вообще думать он не склонен. Все и так предрешено. При этом свои обязанности он выполняет скверно. Если подметает – вокруг разлетается пыль, хозяйскую одежду чистит неаккуратно. Глядя на него, барыня (ее писатель, по обыкновению, писал по воспоминаниям о матери), заглянув в будущее, мечтает о том, что когда-нибудь слуг заменят машины… С сочувствием Салтыков писал о крестьянах, способных если не на бунт, то на неординарные мысли и поступки. В них робко просыпается человеческое достоинство. Таков крепостной цирюльник по прозвищу Ванька Каин. Неунывающий весельчак и гармонист. Барыне не нравилось, что он отвлекал крестьян от трудов и послушания, и Ваньку определили в солдаты. Одна из самых сложных героинь «Старины» – Аннушка «с лицом цвета сильно обожженного кирпича». Она не ропщет, покорно принимает свою участь. Но не бездумно, а по религиозным убеждениям, по примеру святых мучениц. Барыня не верит в ее смирение, считает «революционеркой». Неординарности крепостным не прощают, требуют не только послушания, но и отточенного лицемерия. Им следует жить по принципу «Не лги, но правды не говори». А лучше всего молчать.
Отдельным изданием роман вышел уже после смерти Михаила Евграфовича. Тогда никто не сомневался, что Россия потеряла классика, второго Гоголя. Значение Салтыкова-Щедрина высоко оценивали и в советские времена. Да и сегодня его наследие не выглядит «выморочным». В его томах можно вычитать немало важного и проницательного. Нужно только дать себе труд. А может быть, действительно совесть когда-нибудь возродится в душе младенца? Если уж такой мудрый скептик, как надворный советник Щедрин, мечтал об этом.
Афоризмы М. Е. Салтыкова-Щедрина
Человек так устроен, что и счастье ему надо навязывать.
Талант сам по себе бесцветен и приобретает окраску только в применении.
Всякому безобразию свое приличие.
Пошлость имеет громадную силу; она всегда застает свежего человека врасплох, и, в то время как он удивляется и осматривается, она быстро опутывает его и забирает в свои тиски.
Жил – дрожал, и умирал – дрожал.
Строгость российских законов смягчается необязательностью их исполнения.
В болтливости скрывается ложь, а ложь, как известно, есть мать всех пороков.
Просвещение внедрять с умеренностью, по возможности избегая кровопролития.
Громадная сила – упорство тупоумия.
Идиоты вообще очень опасны, и даже не потому, что они непременно злы, а потому, что они чужды всяким соображениям и всегда идут напролом, как будто дорога, на которой они очутились, принадлежит им одним.
Система очень проста: никогда ничего прямо не дозволять и никогда ничего прямо не запрещать.
Нельзя сразу перевоспитать человека, как нельзя сразу вычистить платье, до которого никогда не прикасалась щетка.
Нет, видно, есть в Божьем мире уголки, где все времена – переходные.
В словах «ни в чем не замечен» уже заключается целая репутация, которая никак не позволит человеку бесследно погрузиться в пучину абсолютной безвестности.
Проклятое то время, которое с помощью крупных злодеяний цитадель общественного благоустройства сооружает, но срамное, срамное, тысячекратно срамное то время, которое той же цели мнит достигнуть с помощью злодеяний срамных и малых!
Ах! великая вещь – жизнь труда! Но с нею сживаются только сильные люди да те, которых осудил на нее какой-то проклятый прирожденный грех. Только таких он не пугает. Первых потому, что, сознавая смысл и ресурсы труда, они умеют отыскивать в нем наслаждение; вторых – потому, что для них труд есть прежде всего прирожденное обязательство, а потом и привычка.
