4 (16) февраля 1831 родился русский писатель, публицист и литературный критик Николай Лесков
Сергей Дмитренко, проректор Литературного института имени А. М. Горького
Парадокс, но факт: в литературной судьбе скандал или хотя бы нечто скандальезное таланту не только не мешают – полезны!
Вот восход «солнца нашей поэзии» – юный чиновник коллегии иностранных дел, коллежский секретарь Пушкин А.С., широко известный в узких кругах, печатает поэму «Руслан и Людмила». Невинное сочинение, ныне его детям едва ли не с младенческого возраста читают как образец родной классики. А тогда не приглянулось какими-то своими стилевыми исканиями деятелям из влиятельного журнала «Вестник Европы», рецензент которого восклицал: «…позвольте спросить: если бы в Московское благородное собрание как-нибудь втерся (предполагаю невозможное возможным) гость с бородою, в армяке, в лаптях и закричал бы зычным голосом: “Здорово, ребята!”? Неужели бы стали таким проказником любоваться?»
Реакционеры! – клеймили таких клеветников Пушкина в советское время. Однако – интересное дело! Чтобы узнать ругательные отзывы современников о «Руслане и Людмиле», нам не надо тащиться в фундаментальные библиотеки и пытаться получить там раритеты почти двухсотлетней давности. О потомках позаботился сам автор, процитировав наиболее жесткие высказывания о своей поэме в предисловии к ее второму изданию (а оно теперь воспроизводится во всех собраниях сочинений Пушкина).
Потому что он знал: брань не только на вороту не виснет, а может, даже серебрит его морозной пылью неприятия, уподобляя драгоценности. Вспомните поэмку! Павел Васильевич Анненков, первый ученый биограф Пушкина, сохранил такую историю о нем: на упреки семейства в «излишней распущенности» Александр Сергеевич ответил формулой, которую трудно оспорить: «Без шума никто не выходил из толпы».
Этот пушкинский урок хорошо усвоил Достоевский, может быть, даже слишком хорошо – а ну как на Семеновском плацу оказалось бы очень плохо?!
Скандал сопутствовал и молодому писателю Лескову. Причем особый скандал, истинно по-лесковски – с неожиданностями.
Николай Семенович вступал в литературу человеком зрелым, ему уже было под тридцать, а за плечами – разнообразный трудовой опыт.
Приехав в Петербург в начале 1861 года, Лесков успел познакомиться здесь с полуопальным Тарасом Шевченко, вскоре скончавшимся. Публикует в журнале «Отечественные записки» (№ 4) ранее написанные «Очерки винокуренной промышленности (Пензенская губерния)», на оттиске которых впоследствии сделал надпись: «Лесков 1-я проба пера. С этого начата литературная работа (1860 г.)». Примечательное, между прочим, сочинение: в нем сочетаются соответствующие статистические таблицы и живые социально-психологические наблюдения, а один из эпиграфов взят из Салтыкова-Щедрина, молодого, но уже знаменитого (тоже имевшего на жизненном пути свой литературный скандал). В этом же году Лесков успевает пожить в Москве, разъехаться с женой и вернуться в Петербург.
1862 год начинается у Лескова сотрудничеством с газетой «Северная пчела». Издание с известной репутацией, неотъемлемой от имени Булгарина и Греча: «Пчелка», как ее называли – но с разными интонациями: и ласково, и презрительно… Если кто забыл – любимая газета Авксентия Ивановича Поприщина и вообще популярнейшая российская газета, во времена Пушкина огромный тираж – до десяти тысяч, единственная из частных, которой дозволено печатать политические новости…
Конечно, в 1862 году «Пчелка» не та, что во времена Булгарина. Сам Фаддей Венедиктович уже в иных пространствах, у газеты новый владелец… Лесков становится хроникером газеты, очень деятельным, много пишет о проблемах внутренней политики, часто без подпии (атрибуция – одна из главных проблем лесковистики), и к маю оказывается среди лидеров тогдашней петербургской публицистики.
Заявляет он о себе и как беллетрист – в журнале «Век» под псевдонимом М. Стебницкий (основное лесковское литературное имя в 1860-е годы) публикует рассказ «Погасшее дело (Из записок моего деда)» (впоследствии – «Засуха»). Произведение замечательное, в нем уже виден Лесков; правда, на долгие десятилетия оно было позабыто и лишь недавно появилось в Полном собрании сочинений. В апреле в «Северной пчеле» появляется первый его шедевр – рассказ «Разбойник», в начале мая – рассказ «В тарантасе».
Надо представить атмосферу того времени, что, впрочем, несложно – свидетельств сохранилось множество, а места все знакомые, почти родные. Разворачиваются реформы императора Александра II и одновременно растет недовольство ими: одним кажется, что взяли слишком круто, других, напротив, раздражает медлительность властей… А еще Герцен со своим «Колоколом»… И Чернышевский в «Современнике»… И вечно недовольная Польша… Нестроение… Привычное дело у нас на Руси.
В этих условиях по Петербургу начинает ходить прокламация, где без обиняков заявлено: «Выход из этого гнетущего, страшного положения, губящего человека, один – революция, революция кровавая и неумолимая, революция, которая должна изменить радикально все, все без исключения основы современного общества и погубить сторонников нынешнего порядка. Мы не страшимся ее, хотя и знаем, что прольется река крови, что погибнут, может быть, и невинные жертвы; мы предвидим все это, и все-таки приветствуем ее наступление, мы готовы жертвовать лично своими головами, только пришла бы поскорее она, давно желанная!»
Подписано: «Молодая Россия».
Кто это «Молодая Россия», до сих пор точно не исследовано – не расследовано. В советское время любили развивать идею о том, что это была провокация тайной полиции. Но поверить в сие трудновато. Конечно, до катастрофы 1917 года тогда оставалось целых 55 лет, но если вспомнить, как Россия эти полвека прожила и какие реки крови были затем пролиты, в существовании этой самой молодой России (то есть части населения, готовой к безоглядному кровопусканию), сомнений не остается.
А тут еще и пожары. Вечером 28 мая 1862 года в Петербурге начинают гореть, как бы сейчас сказали, крупнейшие торговые центры – Апраксин и Щукин дворы. Горят частные дома, дом Министерства внутренних дел, барки и рыбные садки на Фонтанке… Власть в некоторой растерянности – и немедленно начинают идти слухи о поджогах…
В этих обстоятельствах Лесков пишет и печатает в «Северной пчеле» статью, которую сын писателя называет «бедоносной». Ныне она, как и вся тогдашняя публицистика Лескова, опубликована, и видно, что в ней нет ничего провокационного, ужасного, призывающего к расправе над социал-радикалами, над нетерпеливцами. «…В народе носится слух (здесь и далее курсив мой. – С. Д.), что Петербург горит от поджогов и что поджигают его с разных концов 300 человек. В народе указывают и на сорт людей, к которому будто бы принадлежат поджигатели, и общественная ненависть к людям этого сорта растет с неимоверною быстротою» – вот исходный тезис выступления Лескова. А вот его вывод: «…полиция должна знать эти слухи лучше нас, и на ней лежит обязанность высказать их, если она хочет заслужить себе доверие общества и его содействие».
Казалось бы, вполне здравый призыв к расследованию причин происшествий, опаснейших для сотен тысяч людей… Установить и по закону наказать виновных, кто бы ими ни был! Можно подумать (говорю, разумеется, не без иронии), если бы среди поджигателей оказался Чернышевский, его нужно было бы простить и отправить на курорт писать роман «Что делать?»! Но ведь логика истолкования этих событий и тогда, и особенно в советское время была именно такой: выступили против революционной демократии. И Лесков в том числе. При этом до сих пор (!) внятно о причинах петербургских пожаров 1862 года так ничего и не сказано. Случайно ли?
А тогда возня вокруг вполне спокойной, рассудительной, ответственной статьи Лескова (кстати, не единственной на эту тему) заставила его покинуть Петербург. В редакцию «Северной пчелы» заявились некие молодые люди с обвинениями автора в натравливании власти на студентов, Лесков стал получать анонимки с угрозами…
Из столицы ошеломленный литератор отправился туда, куда в смутные часы прежде всего и зовет сердце – на родину, на Орловщину, к маме. Немного полегчало, но успокоения уже не было. После неприкаянных разъездов по стране Лесков в начале сентября по соглашению с редакцией «Северной пчелы» отправляется корреспондентом в Европу – долгим, с остановками путем через литовские, белорусские, украинские, польские края… Затем Чехия, Франция, Париж…
Через год он начинает писать свой первый «противопожарный» роман – «Некуда», выход которого вызывает новый литературный скандал. Неистовый Писарев припомнит ему и статьи в «Северной пчеле» и запишет чуть ли не в тайные агенты-доносители…
Но действительно брань на вороту не виснет. Или – дым очей не выест. Лесков, как известно, страдал, мучился от параноидальных обвинений, но писать не переставал, напротив, выпустил второй свой «противопожарный» роман – «На ножах», никаких возражений у социал-радикалов уже не вызвавший. Слишком убедительно показана в нем связь социал-радикалов с уголовщиной, с головорезами… А главное: помимо продолжения противопожарных мероприятий Лесков с непревзойденной художественной силой выразил свои представления о праведной жизни в несовершенном обществе.
Главное произошло: таинственные пожары, немало спалившие в Петербурге, своим пламенем закалили и Лескова. Этот лес не сгорел, не выгорел.
Писатель скандала не хотел – но скандал удался. Отныне каждое слово Стебницкого, а затем и Лескова встречалось пристальным вниманием. А он с его необыкновенным талантом внимавших не разочаровывал.
