К 90-летию со дня рождения Николая Рубцова
Валентин Курбатов
Литература о творчестве Николая Рубцова после его ухода несчетна. Репутация «тихого лирика» закрепилась за ним с твердостью печати или технического определения. Но настоящий духовный исток этого определения все будто ускользает от критики или нарочито не договаривается ею. А причина, вероятно, в болезненной сложности такого внешне красивого понятия, как «тихая лирика». Ясно, что такая поэзия не для стадионов и Политехнического музея. А только существо дела тоньше и дальше.
После выхода его «Избранного» в издательстве «Северо-Запад» в 1974 году я думал, что нашел место «тихой лирики» в русле нравственных исканий русской поэзии и писал тогда в газете «Вологодский комсомолец»: «“Тихая лирика” живет в поэзии от века. И когда Пушкин пишет “Брожу ли я вдоль улиц шумных” – это “тихая лирика”. И когда Лермонтов печалится “И скучно, и грустно…”, и когда Тютчев вздыхает “О, как на склоне наших лет…”, и когда Пастернак, Соколов, Жигулин… “Тихая лирика» – это собеседование с собою без посторонних с обнаженным сердцем. Это голос человека, выслушанный человечеством…»
А когда читал его только что впервые вышедшие «Подорожники», я был в деревне, на дворе стояла весна. Деревня звенела от птиц, и слышнее всего были скворцы. Наступал очередной рассвет природы, ее утро – так нежен был воздух, так чиста едва пробивающаяся ювелирная листва на чеканных черемухах, таким свежим золотом горели на синеве небес сережки берез. И именно среди этой праздничной весны я со всею отчетливостью еще не словами, а дословесным озарением понял, что «тихая лирика» – течение прощальное.
В Рубцове деревня еще жила полно и мощно, всевластно. Он только предугадывал злую силу городского противостояния. Поминая доесенинскую деревенскую лирику от Кольцова до Полонского, можно цитировать стихи наугад, и в каждом – приветливом, грустном, скорбном, возвышенном – будет слышна явственная слитность явления и чувства, причины и переживания. Каждое слово будет органично, потому что поэт воспринимает деревню как часть своего нравственного мира – устойчивую и внутренне целостную. Он восхищается природой, глубокими характерами мужиков, любуется нарядной игровой праздничностью или скорбит о бесправии, зовет к пробуждению самосознания, но все это он делает изнутри, из чувства нравственного единения. Он может ненавидеть, обличать, утешать и благословлять, но все это будет в народе, в природе, в деревне, как вечно сущей, пребывающей с устойчивым миром предания, с глубокими корнями, которые и не ощущаются корнями, потому что пока все целостно и полно.
Русский писатель был на этой земле и в этой деревне не гостем, даже если его и звали барином. Общность культуры, народность, слитность русской литературы с крестьянским бытом – замечательны. Так было всегда. Есенин не был «последним поэтом деревни». В нем она еще жила полно и всевластно. Он только предугадал наступательную силу вторгающегося города. Деревне предстояло пройти еще большой путь, прежде чем корни начали разрушаться, прежде чем явилась «тихая лирика» как знак глубокой необратимой перемены нравственного самосознания деревенского человека.
Возвратившись после городских скитаний, после морской службы и бродяжничества к родной вологодской земле, Рубцов уверял себя: «Тихая моя родина, я ничего не забыл». И, наверное, верил, что это действительно так – так была любовна его память, так остро воспринимал он деревню и так страстно клялся ею, так высоко чувствовал в себе голос ее красоты, ее духовной сосредоточенности и желанной цельности.
Но что-то уже тревожило его, не было успокоения. Пуповина оказалась надорвана. Дороги назад не было – «…вернулся я – былое не вернется».
Деревня оставалась тут рядом, перед глазами, но он уже не был ее жителем. Родина уполномочила его сказать о неслышном, но тревожном переломе. И он не зря острее других чувствует, что «…сиротеют душа и природа // Оттого, что – молчи! – так никто уж не выразит их». Мысль и чувство бьются в противоречии: «Я чуток, как поэт, бессилен, как философ», но зато он так слышит «печальные звуки, которых не слышит никто», что мысли останется только догнать и назвать причину обрыва. Муза стучится с дедовской памятью единства и зовет, зовет обратно, и он еще может на минуту обмануть себя, что ничего не забыл, что бытовым возвращением еще можно вернуть и давнюю душу. Казалось, еще можно объяснить причину тоски и как-то согласить себя с собой.
Ах, город село тарантит…
Ах, что-то пойдет на слом…
Только детское его сердце не зря строфой раньше проговорилось о более сложной, человеческой стороне проблемы:
Но хочется как-то сразу
Жить в городе и в селе…
Не одному ему хотелось; многие в его поколении уже «прижились» в этом промежутке и сами снисходительно роняли о своих вчерашних товарищах: «Дере-е-евня»…
А только человеку с устойчивой памятью, да еще русскому земному поэту, посланному этой землей сказать о своей тревоге, такой компромисс не удается. Он острее других видит, что жить там и тут не получится – окажешься между. И внезапно и остро осознает, что одинок:
Железный путь зовет меня гудками,
И я бегу, но мне не по себе…
Вот и определение всего существа этой лирики – «не по себе». Не по себе поэту, не умеющему воссоединить душу, не по себе читателю, зараженному тревогой поэта и открывшему в себе тот же ранящий зов корней и тоже не знающему возврата. Не надо толковать старые ценности бессмертными, а новые – бессодержательными. Смена исторически предрешена. Но без боли такие переходы не совершаются. О внешних переменах деревни написано много, внутренние еще остаются заперты. Идет, в сущности, пока их исследование. Поэзия по пророческому своему обыкновению свидетельствует о глубинных сдвигах сознания. Все написанное Рубцовым, как всякое действительно талантливое творчество, отмеченное подлинным прозрением, достойно внимания не только с точки зрения художественных достижений, но и с точки зрения откровений социально-нравственных. «Тихая лирика» оказывается лирикой гражданской, социальной, стократ более насущной, чем пустая риторика безжизненных публицистов.
Теперь, я думаю, не будет слишком поспешным сказать, что Рубцов – подлинно последний поэт деревни. С ним ушла высокая истинная боль этой темы. У немногих продолжателей она уже будет только «темой», а боль уходила с ним: «И, разлюбив вот эту красоту, я не создам, наверное, другую». Договорят его правду до точки и простятся с крестьянской Россией великие «деревенские писатели».
Не случайно он много писал о смерти. Его биографическая смерть в самом «поэтическом» (пушкинском, байроновском, моцартовском, вампиловском) возрасте окрасила его стихи светом предчувствия, предсказания, но существо здесь глубже. Тут была жива уходящая сегодня диалектика личного и социального. Это были стихи об уходе традиционного сознания, о невозвратности земной связи, о прощании поэзии с исторической памятью:
Как все это кончилось быстро,
Как странно ушло навсегда.
Теперь, после него и «деревенских писателей», уж подлинно навсегда. «Тихая лирика» в Рубцове уже глядела на деревню со стороны аналитическим, прощающимся взглядом. Эта анатомия простых чувств, их обнаженность сама по себе была знаком разрыва с повседневным внутренним бытием нашей, высоко сказать, народообразующей деревни, знаком окончательного прощания с ней.
Уходит на наших равнодушных глазах целая культура, складывавшаяся веками, глубоко укоренившаяся в нас, и на ее место заступает новое время с качественно новым этическим и эстетическим сознанием (как пошутил один умный дяденька, «дьявол эстетики победил ангела этики»).
«Железный путь» (теперь уже не железный, а цифровой) «зовет гудками» все настойчивее, и уже нельзя не услышать этого призыва и не отозваться ему.
Поэт думал о нем без бодрости, но и без страха, спокойно смотрел в лицо времени, надеясь на его все-таки гуманистическое существо, потому что понимал, что:
Все мы почти над кюветом
Несемся куда-то стрелой.
И есть соответствие в этом
С характером жизни самой.
Ах, есть, есть соответствие, но поэты приходят не для оправдания торопливого времени, а для предупреждения, чтобы мы над этим общим «кюветом» неслись «стрелой» не вслепую, а с зорким сердцем и умной памятью.
Первый снег
Ах, кто не любит первый снег
В замерзших руслах тихих рек,
В полях, в селеньях и в бору,
Слегка гудящем на ветру!
В деревне празднуют дожинки,
И на гармонь летят снежинки.
И весь в светящемся снегу,
Лось замирает на бегу
На отдаленном берегу.
Зачем ты держишь кнут в ладони?
Легко в упряжке скачут кони,
И по дорогам меж полей,
Как стаи белых голубей,
Взлетает снег из-под саней…
Ах, кто не любит первый снег
В замерзших руслах тихих рек,
В полях, в селеньях и в бору,
Слегка гудящем на ветру!
1955
Звезда полей
Звезда полей, во мгле заледенелой
Остановившись, смотрит в полынью.
Уж на часах двенадцать прозвенело,
И сон окутал родину мою…
Звезда полей! В минуты потрясений
Я вспоминал, как тихо за холмом
Она горит над золотом осенним,
Она горит над зимним серебром…
Звезда полей горит, не угасая,
Для всех тревожных жителей земли,
Своим лучом приветливым касаясь
Всех городов, поднявшихся вдали.
Но только здесь, во мгле заледенелой,
Она восходит ярче и полней,
И счастлив я, пока на свете белом
Горит, горит звезда моих полей…
1964
Меж болотных стволов красовался восток огнеликий…
Вот наступит октябрь — и покажутся вдруг журавли!
И разбудят меня, позовут журавлиные крики
Над моим чердаком, над болотом, забытым вдали…
Широко по Руси предназначенный срок увяданья
Возвещают они, как сказание древних страниц.
Все, что есть на душе, до конца выражает рыданье
И высокий полет этих гордых прославленных птиц.
Широко на Руси машут птицам согласные руки.
И забытость болот, и утраты знобящих полей –
Это выразят все, как сказанье, небесные звуки,
Далеко разгласит улетающий плач журавлей…
Вот летят, вот летят… Отворите скорее ворота!
Выходите скорей, чтоб взглянуть на любимцев своих!
Вот замолкли – и вновь сиротеет душа и природа
Оттого, что – молчи! – так никто уж не выразит их…
1965
Поэзия (Снега, снега)
Теперь она, как в дымке, островками
Глядит на нас, покорная судьбе, –
Мелькнет порой лугами, ветряками –
И вновь закрыта дымными веками…
Но тем сильней влечет она к себе!
Мелькнет покоя сельского страница,
И вместе с чувством древности земли
Такая радость на душе струится,
Как будто вновь поет на поле жница,
И дни рекой зеркальной потекли…
Снега, снега… За линией железной
Укромный, чистый вижу уголок.
Пусть век простит мне ропот бесполезный,
Но я молю, чтоб этот вид безвестный
Хотя б вокзальный дым не заволок!
Пусть шепчет бор, серебряно-янтарный,
Что это здесь при звоне бубенцов
Расцвел душою Пушкин легендарный,
И снова мир дивился благодарный:
Пришел отсюда сказочный Кольцов!
Железный путь зовет меня гудками,
И я бегу… Но мне не по себе,
Когда она за дымными веками
Избой в снегах, лугами, ветряками
Мелькнет порой, покорная судьбе…
1969
Расплата
Я забыл, что такое любовь,
И под лунным над городом светом
Столько выпалил клятвенных слов,
Что мрачнею, как вспомню об этом.
И однажды, прижатый к стене
Безобразьем, идущим по следу,
Одиноко я вскрикну во сне
И проснусь, и уйду, и уеду…
Поздно ночью откроется дверь,
Невеселая будет минута.
У порога я встану, как зверь,
Захотевший любви и уюта.
Побледнеет и скажет: — Уйди!
Наша дружба теперь позади!
Ничего для тебя я не значу!
Уходи! Не гляди, что я плачу!..
И опять по дороге лесной
Там, где свадьбы, бывало, летели,
Неприкаянный, мрачный, ночной,
Я тревожно уйду по метели…
1970
