К 135-летию со дня рождения Осипа Мандельштама, одного из крупнейших поэтов Серебряного века, яркого представителя акмеизма
Александр Балтин
Поэты чувствительнее прочих современников, и то, что ощущается ими, становится посланием в грядущее, отчетом о пребывании здесь, на Земле, в своем времени.
На воздухе сквозном, в орнаментах яви держатся стихи – Мандельштам доказывал это, добиваясь эффекта, ранее невиданного. Так построены сложнейшие «Стихи о неизвестном солдате» – своеобразный, краткий эпос века, предзнаменование грядущих катастроф. Но и обозрение дальнобойности прошлого.
Прост ли ранний Мандельштам? Да, в достаточной мере. И – всегда красив: тут мрамор мерцает над бездной, и акварельные разводы сменяются густыми мазками масляной живописи.
Архитектура стихов Мандельштама строится на параллелях: культурологических и каменных одновременно, и как опара восходят купола собора Святой Софии, неся весть облакам:
Айя-София – здесь остановиться
Судил Господь народам и царям!
Ведь купол твой, по слову очевидца,
Как на цeпи подвешен к небесам.
И всeм примeр – года Юстиниана,
Когда похитить для чужих богов
Позволила эфесская Диана
Сто семь зеленых мраморных столбов.
Куда ж стремился твой строитель щедрый,
Когда, душой и помыслом высок,
Расположил апсиды и экседры,
Им указав на запад и восток?
Прекрасен храм, купающийся в мирe,
И сорок окон – света торжество;
На парусах под куполом четыре
Архангела прекраснее всего.
И мудрое сферическое зданье
Народы и вeка переживет,
И серафимов гулкое рыданье
Не покоробит темных позолот.
Культурный космос человечества мерцает над каждым почти стихотворением Мандельштама. Мера, которой поэт судит мир, высока, как и его пророчество:
Он сказал: довольно полнозвучья,
Ты напрасно Моцарта любил,
Наступает глухота паучья,
Здесь провал сильнее наших сил.
Мы познали это на себе, будучи – в большей или меньшей степени – причастны к расчеловечиванию человека. Денежно-соблазнительный вихрь, кружащий большинство, не позволяет им задумываться об этом. До стихов ли тут?..
А мраморная мощь Мандельштама требует внимания и развитого чувства языка, совершенством своим заставляя меняться тех, кто соприкасается с нею.
Монументальная, эпическая поступь стихотворения «Ламарк» точно низводит в бездны, которых не должно было быть… Тяжело спускаться по прекрасной, эстетически совершенно выстроенной лестнице Мандельштама. Тяжело дышать воздухом стихотворения. Ведь мы уже знаем все, происшедшее в двадцатом веке, и с этим скарбом живем третье десятилетие двадцать первого…
Проза Мандельштама – как художественная, так и литературоведческая – во многом построена по принципу поэзии: с опусканием звеньев, с невероятным сближением вроде бы противоположного, с зигзагообразным движением мысли.
Мандельштам будто вместе с Данте исходил множество воловьих подошв горными тропами Италии – или надмирными тропами поэзии.
Русская поэзия раскрывает свои механизмы в статьях Мандельштама, рассматривается от восемнадцатого века до современников поэта – бушующей Цветаевой, холодно-мастеровитого Асеева… А ходы, прорытые Хлебниковым для будущих веков, становятся очевидны, как положение стрелок на циферблате.
При этом мера таинственности поэзии не уменьшается от разъяснения внутреннего устройства стихов; велеречие и простота затмеваются ясным миром акмеизма, всегда называющего предметы своими именами.
В 1913 году Мандельштам написал рецензию на книгу Игоря Северянина «Громокипящий кубок. Поэзы», где дал образец рецензии – идеальный текст, характеризующий поэта, избранного объектом оной. Текст, обладающий в такой же мере стальной мускулатурой, как и стихи Северянина, о которых писалось. Каждая фраза – мысль, и столько их использовано, сколько требовалось для полной характеристики феномена Северянина.
Стихи Мандельштама – от глубинных залежей истории и метафизики, от мысли, выходящей за пределы любых эстетических школ и касающейся высот творения.
Мандельштам был тесно связан с античностью: и с простой, свирельной, и с усложненной, римской… Он прикасался к античности, и она давала ему волшебные силы.
Бессонница. Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей прочел до середины:
Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
Что над Элладою когда-то поднялся.
Как журавлиный клин в чужие рубежи –
На головах царей божественная пена –
Куда плывете вы? Когда бы не Елена,
Что Троя вам одна, ахейские мужи?
И море, и Гомер – всё движется любовью.
Кого же слушать мне? И вот, Гомер молчит,
И море черное, витийствуя, шумит
И с тяжким грохотом подходит к изголовью.
Поздние стихи Мандельштама разливались реками, вбирая в себя столько, сколько позволяла жизнь. Они были трудными. Требовали усилий. Но разве не того же требует жизнь? Определить свое время, выявить его суть в стихе – многим ли по плечу?
За гремучую доблесть грядущих веков,
За высокое племя людей
Я лишился и чаши на пире отцов,
И веселья, и чести своей.
Мне на плечи кидается век-волкодав,
Но не волк я по крови своей,
Запихай меня лучше, как шапку, в рукав
Жаркой шубы сибирских степей.
Именно двадцатый век предложил вариант расчеловечивания людей. Именно он нагромождением войн, тираний, смертей, технологий ставил человека в положение, когда надо быть наисильнейшим, чтобы признать: «…не волк я по крови своей». Чтобы остаться человеком при любых обстоятельствах… И то, что век действительно запихал поэта, как шапку, в рукав, есть следствие этой высокой стойкости.
Мы живем, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны…
А где хватит на полразговорца,
Там припомнят кремлевского горца.
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
И слова, как пудовые гири, верны,
Тараканьи смеются усища
И сияют его голенища…
Стих Мандельштама, связанный с исторической конкретикой, распространяется на движение жизни вообще… Власть всегда страшна и горазда закручивать людей в узлы. Бьющие, резкие стихи Мандельштама. Гибельность изреченного была очевидна поэту, но не выдохнуть – очевидного же – он не мог.
Эпиграмма, отобравшая свободу, а потом и жизнь… Такова расплата за силу правды. За силу стиха.
