Время держать ответ

2

Автор: Михаил Голубков

Русская культура утратила присущий ей на протяжении последних трех столетий литературоцентризм

То, что нынешний год объявлен Годом литературы, само по себе говорит об ощущении некой неудовлетворенности литературными делами – и в той части общества, что не потеряла еще навык к чтению, в том числе и в государственных структурах, инициировавших этот план. Достаточно вспомнить, что указ о проведении Года литературы подписан президентом РФ, Организационный комитет по проведению Года литературы сформирован распоряжением председателя правительства, а возглавляет его председатель Государственной Думы РФ.

Что же не в порядке на фронтах отечественной беллетристики, как говорили в 20-е годы? Вроде бы, жаловаться особо не на что: выходит множество современных книг, в литературе работают признанные мастера, происходит постоянное пополнение их рядов новыми авторами. Да и сама литературная палитра весьма разнообразна: здесь и возрожденный в своих правах реализм, и потесненный было постмодернизм, и сложнейший синтез реализма и модернизма, который не описывается привычной терминологией. И литературная жизнь бурлит: множество премий с самыми разными номинациями и вкусовыми пристрастиями членов жюри вручаются лет эдак двадцать, если не больше.

Как будто второе дыхание получили «толстые» журналы: они вновь консолидируют свой круг читателей, идеологически и эстетически близких авторам и критикам издания.

Что же тогда вызывает неудовлетворение и заставляет объявлять Год литературы?

По нашему глубокому убеждению, причина одна: резкое изменение ее статуса. Из важнейшей сферы общественного сознания, в которой формировались национально значимые культурные образы, модели личного и социального поведения, способность чувствовать и думать, иными словами – важнейшие принципы русского взгляда на мир, литература превратилась в сферу частную, локальную, едва ли не приватную, а читающая публика разбрелась в соответствии со своими пристрастиями и представлениями, оформленными разнообразными премиями и «толстыми» журналами. И вот итог за последние 15 лет: русская культура утратила присущий ей на протяжении последних трех столетий литературоцентризм.

Масштаб подобного, воистину геологического изменения культурного статуса литературы современникам, наверное, трудно осознать. Это примерно то же, что смена геомагнитного поля Земли или изменение привычного облика пяти континентов, когда одни уходят под воду, а там, где только что плескался океан, появляется суша с новыми береговыми очертаниями. Но катастрофа, сменившая «полярность» русской культуры, лишив ее литературоцентризма и предложив на ее место массмедиа, произошла не сама по себе, не в силу неких социокультурных обстоятельств непреодолимой силы. Не потому, что пришел Интернет, не потому что информация стала доступна и избыточна, не потому что нет времени читать и не потому что утвердилось клиповое мышление как результат воздействия рекламы и сериалов. Даже не в силу якобы объективных процессов глобализации, которая навязывает не только ширпотреб, но и англосаксонские стандарты образования, мышления, поведения, в которых нет места литературе и чтению, – по крайней мере, того места, которое она традиционно занимает в русском культурном пространстве.

Причина в другом – в осознанной государственной политике в отношении образования, которая велась на протяжении последних 15 лет. Эта политика привела к насильственному внедрению абсолютно чуждой нам Болонской системы, к разрушению традиционного пятилетнего высшего образования и замене его на бакалавриат и магистратуру – без четкого понимания, зачем нам это нужно и в чем смысл того и другого. А в школе она привела к насильственному внедрению тестовой системы, принятой в англосаксонской образовательной модели и принципиально чуждой национальной образовательной традиции, генетически восходящей к немецкой еще с петровских времен. Так пришел в школу ЕГЭ – самое, наверное, непопулярное детище трех министров образования последних лет.

При чем же здесь литература? Как все эти образовательные инновации отразились на литературе, ее статусе в культурной иерархии, на ее общественной роли и социальной значимости?

Начнем со школы, которая при всех сложностях и несовершенствах все же является после семьи важнейшим фактором, формирующим личность. Так вот, литература планомерно и целенаправленно выдавливалась из школы и превратилась из главного предмета школьной программы во вполне второстепенный, как пение…

Нечто подобное было просто непредставимо еще в начале 2000-х годов. Литература была основным школьным курсом, наравне с математикой, русским языком и историей. Сочинение было первым из выпускных школьных экзаменов и обязательным вступительным в любой вуз, гуманитарный или технический. Так было в дореволюционной России, когда за партами сидели гимназисты, так было в СССР, так было в первое десятилетие новой России. Почему? Да потому, что в обществе, в педагогической среде, в семьях господствовало понимание того, что литература и сочинение по литературе формируют две вещи, необходимые личности в ее социальном и национально-историческом бытии. Первое: включает ее в контекст национальной истории и культуры, укореняет в вертикали времени, дает ощущение причастности к событиям национально-исторической жизни, как бы далеко от них ни отстоял человек. Уж так повелось в русской культуре, что национальную историю мы познаем через литературу: об Отечественной войне 1812 года знаем по Л. Толстому, созданные им художественные образы Наполеона и Кутузова для нас правдоподобнее, чем реальные исторические деятели. О том, как ощущала себя дворянская молодежь накануне выступления 1825 года на Сенатской площади, поведал Грибоедов, и Чацкий для нас и живее, и ближе Чаадаева, Бестужева, Муравьева… Честь смолоду беречь учил всякого русского отец Петруши Гринева.

И второе. Освоение литературы как предмета предполагает два вида деятельности: с одной стороны, это чтение как интеллектуальное и эмоциональное восприятие значительных объемов художественного текста – как, скажем, четырех томов «Войны и мира» или «Тихого Дона». С другой стороны, это написание сочинения, в котором и сказывается опыт подобного освоения. Это взрослый и очень серьезный вид деятельности, в идеале близкий к литературной критике, к созданию научного текста, в котором сказывается личное интеллектуальное и эмоциональное отношение к литературному произведению, а также к литературно-критической традиции его интерпретации.

Это, так сказать, в идеале. В реальности первые полтора десятилетия XXI века школа двигалась в сторону противоположную.

Пресловутый ЕГЭ. Честно говоря, автор этих строк устал писать о том, что гуманитарное знание не поддается формализации, стало быть, проверить литературу в тестовом режиме просто невозможно. Ничего страшного, говорили адепты ЕГЭ. У нас уже давно нет вопросов о том, как звали лошадь Вронского или шпица в «Даме с собачкой»; у нас теперь эссе, со строго определенным количеством слов и четкими критериями оценки. От себя добавим: такой формат экзамена требует клипового мышления и формирует его. ЕГЭ нанес по литературе удар, тяжесть которого трудно переоценить, превратив его в предмет второстепенный, сдаваемый по выбору.

Другая проблема – постоянное сокращение часов на литературу. Парадокс: объем текстов, которые должны стать предметом школьного изучения, увеличивается, а часы сжимаются, как шагреневая кожа… И что же в результате? Мы получаем выпускника школы и в перспективе – студента, мыслящего клипами и не способного создать развернутый, объемный, связный и непротиворечивый текст.

К этому добавим еще и очевидное: произошло вытеснение чтения как вида интеллектуальной деятельности всевозможными медийными продуктами и программами, ушла из повседневной жизни такая форма семейного общения, как чтение вслух. Иными словами: в современном обществе и мире сфера бытования литературы сузилась, а ее социально и исторически значимые функции не могут быть «переданы» другим видам общественной коммуникации, например, телесериалам, которые тщатся воссоздать образы давнего и недавнего прошлого…

И вот теперь наметился поворот: государство вновь обретает утраченный было интерес к литературе. Появляются даже попытки исправить ошибки первых полутора десятилетий века, и одна из таких попыток – введение сочинения.

Увы, то, что планомерно разрушалось в течение 15 лет, за 15 минут не вернешь… Сама концепция возвращения блудного сочинения не выдерживает никакой критики. Напомним: сочинение в нынешнем варианте его возвращения не является сочинением по литературе. Оно предполагает абстрактные рассуждения по нескольким темам из области общих знаний, которые должны быть подкреплены не менее чем двумя примерами из литературы. Притом совершенно не обязательно из русской классической: вполне подойдет «Гарри Поттер» или «Коты-воители».

Проведение Года литературы – замечательная вещь, и очень хочется, чтобы он не прошел впустую, не утонул в мероприятиях «для галочки», о которых сразу же и забудется.

Если обратиться к 30-м годам, когда формировались новые отношения литературы и власти, мы увидим множество серьезных научных и социально значимых проблем, решенных тогда. Трудно переоценить роль русских писательских «бригад», отправлявшихся в республики СССР очеркистов и ученых с целью открытия и пропаганды новых имен в национальных литературах. В СССР шел невероятно интенсивный процесс познания иноязычных литератур и создавались условия, подчас тепличные, для их развития.

И результаты этого процесса, интенсивно шедшего на протяжении всего советского времени, оказались значимы как для иноязычных литератур, так и для самой русской литературы. Мы легко обнаруживаем «культурные коды» в публицистике, в поэзии и, конечно же, в переводах Б. Пастернака или О. Мандельштама. Нельзя представить себе «Литературную энциклопедию» как 30-х, так и 60–70-х годов без статей о национальных писателях. Именно в 30-е годы начинается серьезнейшая переводческая работа: на русском языке появляются произведения классиков национальных литератур. Учреждается альманах «Дружба народов», проводятся декады национальных культур, во всесоюзном масштабе празднуются писательские юбилеи, издаются антологии («Антология дагестанской поэзии», «Антология армянской поэзии» и многое другое).

И это были отнюдь не дежурные мероприятия, проводившиеся «для галочки», а осознанная государственная политика, итогом которой стало развитие национальных литератур и выход художников, им принадлежавших, на уровень мировой литературы. Среди них – такие замечательные авторы, как С. Вургун, Р. Гамзатов, Ч. Айтматов, Ю. Рытхэу, О. Чиладзе, Н. Думбадзе, множество других авторов, которые благодаря блестящей русской переводческой школе, основателем которой по праву может считаться М.Л. Лозинский, смогли не затеряться в маленькой национальной литературе, как, увы, это часто бывает.

Не стоит, наверное, ждать от Года литературы таких же масштабных событий (да и возможны ли они в один год?), как те, о которых шла речь. Но все же какие-то его результаты можно было бы предугадать.

Важнейшим из них было бы возвращение литературе ее традиционного для русской культуры статуса, когда она мыслилась как сфера формирования национального сознания и как важнейший фактор укоренения личности в истории, когда человек ощущает себя наследником стоящих за его плечами многих и многих поколений и чувствует личную ответственность за будущее, прочно ассоциируя свою судьбу с национальной судьбой. Такую задачу легко поставить, но очень трудно реализовать.

Один из путей ее реализации – восстановление литературы в законных правах в школе и в вузе. В тех правах, которых она была лишена с момента насильственного внедрения ЕГЭ. Литература вновь должна стать одним из основополагающих предметов школьной программы, а сочинение – основной формой контроля и отчетности. Часы должны не урезаться, а хотя бы вернуться в исходное состояние. Университеты и вузы вне зависимости от профиля должны восстановить сочинение, так как малограмотный человек не может иметь университетского образования.

Не менее значимым могло бы стать собирание Русского мира через литературу. Перед нами стоит практически не описанная и научно не осмысленная проблема: современная русскоязычная литература в культурном пространстве бывшего СССР. Центробежные процессы сменяются центростремительными. Обнаруживается притягательность не только русского языка как мирового, притягательность не только единого языкового и культурного пространства, но и притягательность русского цивилизационного пути.

И мы можем судить об этом не понаслышке. С самого начала ХХI века не только в России, но и странах СНГ все более осознавалась потребность в сохранении и восстановлении единого образовательного пространства. Эта потребность крепла по мере насильственного внедрения Болонской конвенции, направленной как раз на унификацию образования по глобалистскому (читай – англосаксонскому) образцу. Своеобразным ответом на эту потребность стало открытие филиалов МГУ в странах ближнего зарубежья. Опыт филиалов ставит перед нами еще одну важную научную проблему: необходимость изучения национальных русскоязычных литератур.

Данная ситуация напоминает ту, что сложилась при подготовке I съезда СП: не пора ли нам вновь снаряжать писательские «бригады» с тем, чтобы собирать и систематизировать огромные богатства русскоязычной литературы на постсоветском пространстве?

Не только русскоязычной, но и русской. Ее создают люди, принадлежащие русской культуре, русскому языку, русской ментальности, но волею судеб оказавшиеся четверть века назад не у себя дома, в СССР, а в союзных республиках, получивших государственный статус. За четверть века эти литературы обрели совершенно новое качество, освоили новую проблематику, и их изучение тоже является одной из актуальных задач современного литературоведения, перед которым в прямом смысле слова лежит terra incognita.

Год литературы стоило бы использовать для того, чтобы осознать вызовы современной историко-культурной ситуации и найти научные силы и административно-организационные возможности на них ответить.

Оставьте отзыв